Моя сладкая Бабочка. Карамелька…

Горячая, влажная. Вся для меня.

И трахать ее языком — просто отрыв. Что-то за гранью простого секса. Что-то, что может быть только с ней. И это плавит мысли и растекается по оголенным нервам высоким напряжением.

Ева — мой электрический ток. Разряд дефибриллятора по остановившемуся сердцу. Запускает «мотор» и пускает кровь по венам. Дарит жизнь, хотя давно отравила меня собой.

Я смотрю на нее и хочу перевернуть ее на живот, разложить на этом столе, задрав кверху ее аппетитную попку, и трахать так долго, пока она не охрипнет от крика. Пока ее алая бабочка не укроется моей спермой. И это заводит так, что еще немного, и мне станет плевать, что Ева вряд ли выдержит хоть один раунд со мной.

С ней все не так, как с другими. Сносит крышу даже то, что я никогда не считал чем-то особенным. Что до нее было пустым. А сейчас растереть по ее молочной коже свою сперму кажется верхом удовольствия. Чистая похоть. И от этих мыслей член дергается в штанах в предвкушении. И я, блядь, в микрошаге от того, чтобы дать ему желаемое.

Но я сдерживаю себя, мягко улыбаясь, наблюдая, как моя сладкая девочка, точно кошка, подставляет себя моим рукам. Еще не отошедшая от оргазма, подрагивающая, но уже толкающаяся бедрами мне навстречу. Жаждущая продолжения. Такая откровенная сейчас. Вся как на ладони: открытая, искренняя в своем желании. Чистый кайф.

И я хочу ее до одури. Взять ее хрупкое тело быстро, послав нахер все доводы разума, и, уверен, она будет наслаждаться этим не меньше меня. Но я еще помню ее искореженное судорогами тело и черную бездну боли в ясном взгляде.

Просто смотрю на нее, расслабленную, и ловлю себя на мысли, что хочу сграбастать ее и упрятать ото всех. Чтобы больше никто и никогда не смог ее обидеть. Потому что моя. Моя! И пусть хоть мир рухнет к чертям.

Глажу ее подрагивающее тело, впитывая в себя каждую ее эмоцию, и понимаю, что прятать ее нужно от меня в первую очередь. Потому что из-за меня она в таком дерьме. Надо было еще тогда, десять лет назад, перекинуть через плечо и утащить на край света, чтобы она ничего этого не знала. Не заслужила она всего этого. Нежная, робкая, хоть и такая взрослая.

Да какое там взрослая, блядь! Маленькая, наивная девчонка! Не удивлюсь, если она до сих пор верит в сказки, а уже завтра побежит спасать своего муженька.

При мысли о том ушлепке, внутри всколыхнулась острая и такая черная ярость, что я невольно сжимаю пальцы, вырывая из Евы тихий вскрик.

Она смотрит на меня со смесью удивления и...сдохните все черти ада! удовольствия, выворачивая наизнанку все мои грязные мысли.

— Блядь, Ева, перестань так на меня смотреть, — хриплю, стягивая ее со стола.

Она стекает, как тягучая карамель, тянется ко мне с явным намерением добраться до моего налитого члена, но я останавливаю ее веским:

— Не сегодня, Ева.

Она послушно соглашается и тут же обвивает меня руками и ногами. Тихонько вздыхает, оплетая собой, как паутиной. И я дышу ею. Дышу и хрена с два позволю ей уйти.

— Я не знала, что твоя мать умерла… — говорит она шепотом, словно боится разрушить хрупкую идиллию. — Анна Васильевна…

— Анна Васильевна — мать Михи, — перебиваю, с полуслова понимая, о чем она говорит. И внутри, на дне заляпанной чужой кровью души, что-то противно воет. Неужто совесть? Та еще тварь, только мне и без нее живется нормально. Жадно вдыхаю запах своей Карамельки, топя в нем проснувшуюся совесть. Нехер ей тут делать сегодня. — А я приблудок, — усмехаюсь, вспоминая, как теща отца называла меня, свято веря, что я ничерта не понимаю. — Сын любовницы отца.

Она отлепляется от моего плеча, заглядывает в глаза, узкими ладошками обнимает лицо. И в ней сейчас столько нежности, что у меня внутри все скручивается морским узлом — невозможно дышать. А ее ясный взгляд искрится теплом и чем-то настолько светлым, что я невольно жмурюсь, боясь ослепнуть.

— Стас… — зовет, не на шутку встревоженная Ева.

— Я всегда называл ее мамой, потому что другой просто не знал, — говорю, щекой потираясь о ее ладошку. — Миха напоминал. Раньше я думал, он делает это ради меня…

— А сейчас? — спрашивает так осторожно, словно ступает по минному полю.

— А сейчас… — задумываюсь ненадолго, подбирая слова. Сейчас, моя сладкая Бабочка, я знаю, что никому и никогда не был нужен я сам. Даже тебе. — Сейчас это не имеет никакого значения, потому что не осталось никого.

Потому что я все-таки разыскал братца и вытряс из него всю правду.

— Я… — жарким дыханием опаляя шею. Напрягаюсь. — Я осталась, Беляев.

Всего на два месяца. Впрочем, уже меньше.

Но я молчу, раскачиваясь с ней в кресле, баюкая ее в своих объятиях. Она тихо сопит на моем плече, улегшись на мне так, словно вылеплена умелым скульптором именно для меня. Мы совпадаем как единое целое: изгибы, впадинки, выпуклости. Идеально. Даже смешно. Потому что мы пытаемся обмануть суку-судьбу и выкрасть у нее эти чертовы два месяца. Только нихера не получается.

— Я набила ее после первого приступа, — говорит тихо, когда я решаю, что Ева окончательно уснула. — Татуировку, — поясняет, но я и так понимаю.
– Нашла офигенную художницу и сделала.

— Художницу… — эхом вторю ей, заметно расслабляясь, потому что мысль о том, что ее трогал какой-то мужик неприятно ныла в затылке и зудела в пальцах.

— Надо же… — улыбается она, поерзав на мне и еще сильнее прижавшись, снова удивляя меня полным совпадением наших тел. — Беляев, ты ревнуешь…

О да, еще как. Только это нихера не весело.