Он замолчал, опустив микрофон. Аудитория молча ждала, что он сделает дальше. Он выдержал паузу, потом произнес:

— Спасибо.

Отступил назад, показывая, что закончил — и ему захлопали, почти весь зал, растроганный и вдохновленный. Он видел, как кое-кто на дальних рядах подносил пальцы к глазам, утирая невольные слезы. Вернулся за кулисы. Джеймс смотрел на него, улыбался, как человек, который очень старается не заплакать.

— Ну, я надеюсь, ты не пожалеешь, что позвал меня сюда, — вполголоса сказал Майкл. — Я сделал, что смог.

— Ты сделал очень много, — шепотом сказал Джеймс. — Спасибо.

— Всегда можешь на меня рассчитывать, — полушутливо сказал Майкл, потом посерьезнел, повторил: — Правда. Всегда. А сейчас нам пора — сегодня вечером у нас еще фестиваль. Добро пожаловать в мою безумную жизнь, — вполголоса сказал он, и развернул Джеймса за плечи, чтобы подтолкнуть к выходу со сцены.

Фестиваль, посвященный историческому кино, был не самым крупным событием в киноиндустрии. Они принимали полный метр и короткий, работы студентов и состоявшихся режиссеров, художественные и документальные ленты, так что неразбериха тут была та еще. Не такого масштаба, конечно, как на КомикКоне, где Майкл появлялся в составе команды «Неверлэнда» для пресс-конференции, посвященной второй части. Но суеты здесь хватало.

Полный каст приехать не смог — вырвался только Питер, даже Коди не соизволил явиться, держа обиду на Майкла. Впрочем, и повод был маленький — первый показ трейлера. Питер старался не мелькать рядом с Майклом слишком часто, и если им нужно было позировать друг с другом, он втискивал между ними Джеймса.

Майкл был совершенно не против.

Пользуясь этой суетой, он почти не выпускал Джеймса из рук, не позволяя ему погрузиться обратно в свое чувство вины перед Винсентом. И самому себе напоминал, что надо пользоваться моментом, пока момент еще здесь, пока ничего не кончилось — надо успеть заполучить максимум. А в этом Майклу почти не было равных. Он осадил Джеймса со всех сторон, он был с ним и заботлив, и нежен, осыпал его шутками и комплиментами, если их просили улыбнуться на камеру — он кивал Питеру, по-хозяйски подтягивал Джеймса к себе, удерживал рядом с собой за талию, прижимал к своему бедру — и это работало. Джеймс таял, возвращаясь из глубин своего сожаления, начал отшучиваться в ответ, и в какой-то момент — очнулся окончательно. Засиял. Заулыбался.

Они сами впервые увидели трейлер фильма. Майкл не удержался, невольно стиснул Джеймса за руку, глядя на экран. Из памяти стерлась часть сцен, он смотрел на экран с удивлением — ничего, никого не узнавал. И Питер не был Питером, и он сам не был собой. Под грохот каблуков по помосту они орали друг другу о своей ненависти, под невыносимую скрипку и волынки камера пролетала над побережьем, с высоты захватывая маяк и скалистый берег. Пламя факелов билось в ночи, отец Донован гладил по лбу лошадь Эрика и оглядывался на скалы. Дэвин стоял с петлей на шее, упрямо смотрел вперед. Мойрин бежала к дому, подобрав юбки, книга тайком переходила из рук Эрика в руки мисс Барри, цвели яблони, лил дождь, Эрик прикладывал ладонь к двери Терренса, так и не решившись постучать в нее…

Майкл сидел, оглушенный, когда на экране мелькнули титры и дата выхода в ноябре. Это был всего лишь трейлер, нарезка кадров и фраз — а ему казалось, его самого перевернули и взбаламутили. Он даже не смог бы сказать, что это впечатляюще, или сильно, или захватывающе. Это была жизнь, которую он знал наизусть, и смотреть на нее со стороны — пожалуй, это шокировало.

— Майкл, — шепнул Джеймс.

Тот моргнул, повернул голову. Моргнул еще раз, чтобы прогнать туман перед глазами, сфокусировался на лице Джеймса.

— Мне кажется, это будет потрясающая история.

Питер прикрыл рот пальцами, глядя на белый экран.

— Я не знаю, что сказать, — шепотом проговорил он. — У меня мурашки по коже.

Этот фильм мог стоить ему карьеры. Но это был великолепный фильм, и они оба это видели. Он был сизо-зеленым, голубоватым, туманным. Неярким. Майкл снова посмотрел на экран, будто там могли отпечататься кадры трейлера — линия скал и линия моря, факелы, ночь, Мойрин, ладонь Эрика, разжавшаяся в последнюю секунду. Этот фильм стоил карьеры.

— Оставайся с нами на интервью, — шепнул Майкл Питеру.

Тот протер лицо ладонями, посмотрел почему-то на Джеймса. Долгим, каким-то отчаянным и потерянным взглядом. Майкл потряс его за плечо.

— Давай. Тебе нельзя прятаться. Надо быть на виду.

— Я не знаю, — вздохнул тот. — Ладно. Наверное.

Пока фильм не вышел, говорить о нем толком они не могли, приходилось блуждать вокруг да около, рассуждая о героях, поднятых проблемах и пересказывая забавные истории со съемок. Питер говорил коротко, особенно не распространяясь, явно проинструктированный своим агентом больше молчать и улыбаться. У него был шанс выплыть, если критики скажут, что он хорошо сыграл. Пока же его положение было шатким. Сыграл ли он хорошо, по трейлеру, конечно, сказать было нельзя. Но вопросы об этом уже начались — как трудно ему было работать в паре с Майклом, что он вкладывал в своего героя, почему у Терренса не британский акцент. Не то чтобы его намеренно пытались принизить, но некоторые вопросы были безжалостными. И как только Питер, сказав пару слов, замолкал, за него начинал говорить Джеймс. Или Майкл рассказывал байку со съемок.

Он сидел рядом с Джеймсом, и у него было странное ощущение, будто это они с ним были исполнителями главных ролей — а не он и Питер. Глядя на то, как Джеймс отвечает на очередной вопрос, вдохновенно пускаясь рассуждать то об истории Ирландии, то о нюансах жизни в викторианскую эпоху, Майкл смотрел на его профиль, на то, как шевелятся губы, и сердце замирало от нежности. Он был рядом. Да, под камерами не возьмешь его за руку, не прижмешь к себе, но он был рядом, и это пьянило. Джеймс, чувствуя его взгляд, едва заметно краснел. Поглядывал искоса. И нежность сменялась счастьем. Майкл едва удерживался, чтобы не протянуть руку и не запустить ее Джеймсу в волосы, чтобы притянуть эту светлую голову к себе, поцеловать в висок, зарыться в эти лохмы носом, как делал это меньше суток назад — и вдохнуть запах его кожи, провести носом по краю уха. Пару раз, заглядевшись, он пропускал адресованный себе вопрос, и, смеясь, просил повторить его. Это было так сладко и горько одновременно, что он терялся в этих ощущениях, уплывал в них и не мог вернуться обратно. Мог только улыбаться, глядя на Джеймса, и продолжать шутить, даже когда вопрос был серьезным.