Майкл цеплялся за эту иллюзию, чтобы не вспоминать. Не давать памяти просочиться в сознание — лучше сойти с ума, чем помнить, нельзя помнить, надо верить — зажмурившись, истерически, как дети верят в рождественские чудеса, как в фей. Так и лежать, верить, не открывать глаз. В эфемерном, миражном не-знании. Пока ты не-знаешь — этот мир бинарен. Пятьдесят на пятьдесят. Когда ты откроешь глаза, ты увидишь себя в той самой палате — или нет. Да или нет. Сон или явь. Реальность или фантазия. Один шанс из двух. И если что-то сдвинется на точнейших вселенских часах, если случится чудо, если верить достаточно сильно, если в твою пользу возникнет микроскопический перевес, крошечный, тоньше волоса — все получится. Ты откроешь глаза, поумневший на десять лет — в тот самый день, когда все еще можно спасти. И спасешь. Обязательно.

— Майкл!.. — голос Дакоты вырвал его из сумбурных метаний внутри своей головы. Он открыл глаза.

Дакота — бледная, ненакрашенная, с пучком волос на затылке, смотрела на него и улыбалась трясущимися губами. Схватила за руку, сжала.

— С возвращением, гребаный ты ублюдок, — прошептала она.

— Что случилось? — шепотом спросил Майкл.

Что-то определенно случилось, если вокруг была такая суета.

Дакота по-девчоночьи шмыгнула носом, села рядом, к нему, прямо на пол.

— Я знала, что с тобой что-то не так, — нервным от облегчения голосом сказала она. — Знала! У меня было чувство.

— Какое чувство? — шепотом спросил Майкл, запрещая своей памяти двигаться назад, в прошлое, отвлекая ее сиюминутным разговором, пустыми вопросами, разглядыванием двух бриллиантовых гвоздиков в ухе Дакоты.

— Что с тобой что-то случилось!

— Прости, — зачем-то сказал он.

— Майкл, — в поле зрения снова показалась девушка из службы спасения, двумя быстрыми движениями отлепила от его груди пластины дифибриллятора, — мы отвезем тебя в госпиталь. Сейчас переложим тебя на носилки.

— А обязательно?.. — замутненно спросил Майкл.

— У тебя была остановка сердца, — пояснила девушка. — Пару дней побудешь под наблюдением.

— Ясно, — сказал Майкл. — Ладно.

Безжалостная память вернулась, и он сдался ей. Всему, что он помнил, но хотел бы забыть. Глаза Джеймса в ту ночь — как синий экран смерти. Белое утро. Записка. Ярость. Растерянный взгляд Винсента, когда он прижал его к стене, рыча ему в лицо, что это он виноват. Он виноват в том, что Джеймс ушел. Виноват, что все это затеял, виноват, что запутал всех своим "так будет лучше" — кому теперь стало лучше, кому?! Майкл хотел разбить ему голову об эту белую стену — но не сумел.

Желание разбить голову себе было сильнее.

Себе, не ему.

Он смотрел в лицо Винсенту, держал за горло и не мог отвернуться, потому что знал: нельзя поворачиваться, за спиной — пропасть, и это ее дыхание шевелит волосы у него на затылке. Из ее глубины поднимаются теплые потоки воздуха, прогоняют по спине мурашки. Странно, что они были теплые. Он бы ожидал ледяного мороза в спину. Но нет. Ледяной мороз был ни к чему. Он не сделал бы хуже. Майклу уже было — так, что никакой мороз не сделал бы хуже.

Потому что он, вдвоем с Винсентом, они оба, в полном сознании, сделали то, что теперь Майкл тщетно пытался вычеркнуть из своей памяти — а оно не вычеркивалось, не стиралось, оно было там, и теперь оно будет там навсегда.

Они его изнасиловали.

У него холодело лицо и тряслись руки, когда он думал об этом по пути назад. Когда пешком шел до станции, когда сидел в поезде, когда сидел в самолете, парализованный таким ужасом, что не мог даже дышать. Ни дышать. Ни жить с тем, что он сделал. Он сделал. С Джеймсом. Он. Сам.

Почему он не слышал? Он же помнил как Джеймс говорил “нет”. "Нет!" Всей этой идее. Его появлению. Всем разумным и мягким словам Винсента. Джеймс сопротивлялся, как мог — а они не слышали, не обращали внимания. Требовали объяснить, почему — нет. Ведь так будет лучше. Ведь это все упрощает. Ведь это удобно. Разумно. Правильно.

Они заставили его. Сломали. Принудили. Так и не услышав его отказ.

Да почему же у него все выходит именно так? Его как будто просто нельзя подпускать к Джеймсу. Он все рушит. Все разрушает. Сколько раз Джеймс просил его остановиться? И сколько раз Майкл послушался? Ни одного. Привык, что между ними “нет” — это игра. Привык, что эта игра не кончается. Не услышал, когда “нет” было всерьез. И теперь с этим надо было как-то жить, а жить с этим не получалось. Жить с этим было нельзя.

Почему он не защитил? Почему не остановил Винсента? Как он мог его не остановить? Как он мог его слушать, этот бред про семью втроем, почему, почему это казалось настолько разумным?..

Хотелось получить все и сразу? Обрести Джеймса, но позволить ему жить с другим. Быть с ним рядом, лишь когда хочется немного развлечься. Когда хочется острых ощущений. Да еще и с позволения официального мужа! Кто откажется? Пусть другой будет с ним в горе и в радости, в болезни и в здравии — прилетать, вырываясь на пару дней из своей сумасшедшей жизни, трахаться, улетать. Получать все, ничем не расплачиваясь. Утешать себя — мы же вместе, просто, ты понимаешь, карьера…