Отворачиваюсь от него, старательно делая вид, что вытираю крошки со стола.

— Сань, — зовет он меня. — У тебя на воскресенье планы есть?

— Зачем? — почти огрызаюсь я.

Чернов замечает перемены в моем настроение. Поэтому медлит с дальнейшим ответом.

— Что ты хочешь, Саш? — не выдерживаю я, бросая тряпку и опять поворачиваясь к нему. Вот что за повороты-отвороты, не я, а какой-то китайский болванчик.

— Мы еще не договорили. Предлагаю устроить посещение следующего памятного места. — В прошлый раз было достаточно всего сказанного!

— Возможно, но далеко не все.

— Окей, Саш. Поговорим мы с тобой, вспомним. А что потом? Куда ты меня затем поведешь? Еще одного ребенка делать? Или сразу в женскую консультацию заглянем? Как далеко ты готов зайти в этом всем? Потому что всегда должна быть граница.

— Ты чего опять на меня взъелась? — тяжело вздыхает Чернов.

— Ничего.

— Саня, ты опять! Если тебе что-то не нравиться, скажи уже это прямо. Твои хождения рядом, да около, знаешь ли совсем не помогают.

— А они и не должны.

— Александра!

Нелепо как-то получается. Почему я снова и снова превращаюсь в истеричку. Была же вот, только нормальной и рассудительной, и опять это все из меня полезло. Будто я не я. Саша прав, надо сказать.

— Время. В последние года у тебя его не было для нас. А тут. Сразу и много. Когда стало совсем все плохо, ты вдруг смог. И время найти, и возможность, — стараюсь говорить спокойно. Факты, говори просто факты. Ровно. Без истерик. — И к девочкам на линейку не смог приехать. Где она мера? Где граница того, что вот тут ты можешь побыть с нами, а вот здесь тебя нет?

Чернов устало трет переносицу.

— Я теперь всегда с вами буду.

Жду дальнейшего пояснения, но оно не приходит.

— Как это понимать?

— Так и понимай. Я способен учиться на своих ошибках. Даже если тебя не верну, то детей уж точно, больше никогда не потеряю.

Про то, что он меня там вернет или не вернет, я стараюсь не слушать. А вот мысль про ребят меня цепляет.

— И как этого добьешься?

— Потом расскажу. Не сейчас.

— Пффффф. От меня ты значит требуешь правду, а сам…

— Я от тебя не правду требую, а того, чтобы ты говорила о том, что тебя напрягает. А не таила все в себе и не дулась потом, как мышь на крупу. Про себя… С моими планами просто все чуть сложней. Не хочу пока давать никаких обещаний.

— И когда ты только у нас таким рассудительным стал? — язвлю я.

— Скажем так, — говорит он очень серьезно, игнорируя мой выпад. — Я уже потерял все. Больше у меня права на ошибку нет, — а потом даже улыбку из себя выдавливает. — Тут хочешь, не хочешь, головой начнешь думать.

Весь мой боевой запал куда-то улетучивается. Сашка в очередной раз это подмечает, поэтому задает свой следующий вопрос.

— Так, что насчет воскресенья? В часа два скажем?

— Куда мы пойдем?

— У тебя есть варианты?

Вариантов у меня нет. Вернее есть, но только один.

В воскресенье ровно в два мы с Сашей стояли под дверью в бывшую квартиру родителей, где мы с ним когда-то занимались английским. Ну и не только английским.

Дверь давно заменили, да и сам подъезд был уже перекрашен не один раз. И в квартире я не была более семнадцати лет. А вот дух чего-то родного все равно чувствовался.

Мы стояли и упрямо рассматривали дверь. Саша даже ее зачем-то дернул. Закрыто.

— Что дальше?

— Можно позвонить, — предлагает он.

— А что мы скажем? Здравствуйте, мы пришли посидеть на вашем диване?

— Вот когда ты так говоришь, звучит бредово. Ладно, пошли на ступеньки, они тоже многое повидали.

Саша поднимается на пролет выше и усаживается своими безупречными брюками на ступеньку. Я пока стою на месте, упрямо скрестив руки на груди.

Чернов хмыкает, и весело постукивает ладонью на ступеньку рядом с собой. Я мотаю головой. Он повторяет свой жест.

— Там грязно, — морщусь я.

— Раньше тебя это не останавливало.

— Раньше не мне было отстирывать все это безобразие.

— Я сам приду и джинсы твои постираю, — находится Саша.

Других доводов, кроме того, что это глупо, у меня нет.