"Или - или?!
– сказал себе Журка.
– Они ж молчат.

Отец не обращает на меня внимания, будто не он меня, а я его ударил. Да что я, на самом деле, щенок?!"

И он заставил себя действовать.

Пришел с уроков пораньше, точнее сказать, удрал с литературы. Отца не было-наверное, опять ушел искать работу. Мать направилась в ателье.

"В ателье-это не скоро",-подумал Журка и, как сорвавшийся со старта бегун, начал поспешно собираться.

Иринка сидела за столом и наблюдала за братом, поворачивая голову, как котенок, когда он следит за мелькающей перед ним веревочкой.

Журка делал вид, что не замечает ее любопытствующих взглядов: доставал из-под оттоманки отцовский чемодан, застилал его старой газетой, прятал мамины тряпки в шифоньер.

Иринка не вытерпела и спросила:

– Едешь, да? Куда, а?

– На соревнования... Учи уроки.

"Еще выболтает",-подумал он и перенес чемодан в свою комнату.

Через минуту в дверях показалась Иринка.

– А почему с папиным чемоданом?

– Так надо... Учи уроки, а то маме скажу.

Иринка обиделась, тряхнула черными бантиками.

– А я тоже скажу.

– Что... скажешь?
– спросил он и испугался.

"Все дело может испортить". Он хотел, как всегда в таких случаях бывало, дать Иринке "леща", но с грустью подумал: "Уеду и долго ее не увижу".

– Принеси-ка мою зубную щетку и пасту.

Иринка, удивленная неожиданным смягчением брата, шмыгнула в ванную, принесла щетку и пасту,

– А чем же я чистить буду?

Паста у них была одна на двоих.

– Пока маминой почистишь, а потом тебе купят.

У нее лукаво блеснули глазенки, и от пришедшего вдруг открытия она даже привстала на носочки.

– Ты сбегаешь, ага?

– Я не сбегаю... Я уезжаю.,. На время уезжаю...

Уеду, а потом приеду.

Она осуждающе потрясла бантами.

– Ты мне не ври... Я знаю, что сбегаешь.

Журка секунду стоял перед ней с пастой и щеткой в руках, решая, стоит ли посвящать ее в свою тайну,

– Дай слово, что никому не скажешь.

Иринка прижала кулачки к груди. Они были в чернилах и показались Журке какими-то особенно жалкими, маленькими.

– Честное будущее пионерское,-прошептала Иринка, точно их кто-то мог услышать.

Журка все медлил: просто боялся, что голос дрогнет.

Он смотрел сверху вниз на сестренку, и чувство жалости к ней все сильнее захватывало его. Вспомнилось, как он иногда обижал ее, дразнил "синяпкой", дразнилку придумал: "Были у баПки гриПки обаПки, рыжики, синяПки".

– Я тебя больше никогда обижать не буду,-сказал он совсем не то, чего ждала от него сестренка.

– Нет, рассказывай, - потребовала Иринка.
– Я же слово дала. Не веришь, да?

– Верю,-сказал он и притянул Иринку за плечи.

Это было проявлением такой небывалой нежности, какой Иринка еще никогда не замечала в брате. Ей тотчас передалось его состояние. Она всхлипнула и, боясь, что он подумает - "куда ей рассказывать секреты", сразу же объяснила:

– Потому что не доверяешь.

– Верю, - повторил Журка и, не опуская рук с ее плеч, усадил сестренку на кровать.
– Ты маме письмо от меня передашь, - сказал он.
– Не сразу передашь, а дня через два.

Иринка послушно кивнула.

– А на словах про меня ничего не говори. Не напоминай, и все.

Иринка энергично потрясла бантиками.

– И вообще, к ней хорошо относись, чтобы она не волновалась. Постель убирай.

– Буду,-заверила Иринка.

– "Тягучку" прекрати.

"Тягучка" была ее хитростью, о которой знал только брат. Когда Иринке не хотелось что-либо делать или идти куда-нибудь, она долго одевалась, долго ела, долго искала ленты - одним словом, тянула время.

– С отцом тоже будь...
– сказал Журка и сдержал вздох.
– Он сейчас переживает, без работы... Скучно ему... Понимаешь, всю жизнь работал... и вдруг...

– Ага!- оживилась Иринка.-Я заметила. И на маму он молчит из-за этого.

– Вот-вот!
– подтвердил Журка.
– Ты теперь одна остаешься, так смотри... чтоб порядочек был.

– Будет,-по-взрослому серьезно и ответственно заверила Иринка и опять потрясла бантами.

Журка хотел погладить ее по голове, но только поправил бантики и сказал великодушно: