– Что ж хорошего?
– возразил Степан Степанович, вспомнив обидевший его разговор с Сеней.
– То, что выгодно,-делаем, невыгодно-пусть дядя делает.

– Это мы регулируем. А материальная заинтересованность-стимул, ее надо еще выше поднять.

– Мне кажется, если так, - неуверенно возразил Степан Степанович,-да особенно по отношению к молодежи, так мы ее испортим. Деньгами...

– Не беспокойся. Если растет заработок у бригады Цыбулько, то не за счет погони за жирными, а за счет рационализации.

Он опять полез за папиросой, раздумал, махнул рукой.

– Завтра договорим. Ты заходи в контору... А сейчас поехали. Кажись, прошел дождик. У меня сегодня вроде бы праздник, сыну десять лет стукнуло. Приглашаю.

– Никак не могу.

– Тогда пока. И не унывай. Что-нибудь придумаем с этими рамами.
– Он улыбнулся сдержанно.
– Не дадим тебе и твоей бригаде с голоду погибнуть. Кузьма Ильич подал руку и заспешил к троллейбусу.

* * *

Перед Степаном Степановичем стояла ближайшая задача: реостатные рамы. Он чувствовал: с решения ее начинается его авторитет в бригаде, в цехе.

На самой середине проспекта его окликнули. От трамвайной остановки навстречу шел Сеня Огарков.

– Бог есть!
– воскликнул Степан Степанович, устремляясь к Сене.

Он не дал парню выразить свое удивление.

– Сказали: ты занимался рамами?

– Да бросьте вы! Наряд общими силами закроем.

– Я спрашиваю: ты что-пибудь придумывал?

– Ну, было...

– Что? Выкладывай.

Сеня покосился на подходивший трамвай, сдвинул брови на переносье так, что из них образовались крылышки.

– Там с кондуктором морока. Наклоняется, перекашивается. Сверла ломаются. Не представляете?-он пошарил по карманам, достал авторучку, пачку сигарет.
– Смотрите.

Сеня стал рисовать на коробке и объяснять торопливо;

– Рама вставляется в кондуктор, кондуктор-в тиски. Тиски эти тяжелые, зараза...

– Ну, а что придумал?

– Не успел. Мастер рамы другим передал.

– Эх!-не то осудил, не то пожалел Степан Степанович и заспешил домой, чтобы в тишине поразмыслить над Сениным разъяснением.

У пивного ларька он увидел Самофала.

– Ты чего здесь?

– Выпьем по кружечке.

Степан Степанович стал в сторонку, разглядывая Самофала. Друг явно сдал за последние месяцы. Вместо боевого, подтянутого офицера, каким был Иван Дмитриевич совсем недавно, перед ним стоял сутулый, седой, небритый человек в полинялой рубашке и плохо отглаженных брюках.

Они обошли ларек, сдунули пену с кружек и отпили по глотку.

– Свежачок,-одобрил Самофал и, крякнув от удовольствия, поставил кружку на покрытый пятнами выступ.

– Слушай, Иван. Тебе работать надо.

Блаженное выражение с лица Самофала исчезло. Он помрачнел и снова схватился за. кружку.

– Ты катастрофически стареешь. Со стороны это видно.

Самофал сделал усилие над собой, улыбнулся как-то виновато и робко.

– Переломный возраст. Закон природы.

– Оставь. Добра желаю. А закон один: работать.

– Ладно, ладно. Дай спокойно выпить.-Он пригубил и поспешно перевел разговор: - Ну, побывал у дочери?

– С ней порядок.

– А что жена? Сын?

– Молчат.

– А работа как? Пошла?

– Да нет. У меня день ото дня не легче. Все никак не могу найти своего места, все еще не в своей тарелке, а главное, не могу войти в новую жизнь, в новый ритм, в новые порядки... Все что-нибудь не так... Хочу как лучше, а получается не то... Сегодня вот с одним типом, неким Клепко, нарядом махнул. Отдал ему жирные, ну, подороже, значит,-он посмотрел на Самофала, что-то сообразил и заговорил быстрее: - Иван, ты же артиллерист. В технике соображаешь. И на заводе до армии работал.

– Анкетные данные правильные,-подтвердил Самофал.

– Слушай, посоветуй. Влип я.

Степан Степанович огляделся, поднял с земли обгоревшую спичку и начал чертить ею на стенке ларька все, что чертил ему на коробке сигарет Сеня Огарков.

Несколько раз им кричали, требуя кружки. Неоднократно возникал и затихал шум в очереди. Они не слышали ничего. Лишь когда буфетчица скрипнула дверью и потребовала возврат посуды, они извинились и направились к дому.

– Подумай, Иван,-еще раз попросил Степан Степанович, протягивая руку на прощанье.-Может, что сообразишь.