– Не понимаю.

И вдруг Журка вспомнил конверт. Он успел тогда прочитать два слова: "Энергетик" и "Цыбулько". Первое - это вот санаторий. А второе?

– А Цыбулько может быть?
– спросил он неуверенно.

– Почему нет? Украинская фамилия. Значит, Цыбулько?-сестра потянулась к толстому'журналу с загнутыми краями.

Журка покосился на цветы, радуясь, что все наконец выяснится и сейчас он разыщет Ганну.

– Цыбулько, Ганна Тимофеевна,-прочитала сестра, проведя пальцем по.раскрытому журналу.

– Да, да, Ганна, - поспешил подтвердить Журка.

– Уехала.

– Как уехала?

– Одним из видов транспорта.

– Ну что вы?! Не может быть.

– Досрочно на пять суток.

Журка вышел из санатория и остановился на широком крыльце.

"Уехала. А как же я? А что же со мной?"

Он не мог себе представить, что будет дальше, и боялся сделать шаг вперед. Площадка крыльца была как бы плацдармом, на котором он мог еще держаться, хотя бы памятью о ней.

Мимо него проходили люди, поглядывая на Журку с любопытством, спрашивали, кого он ждет. Дальше оставаться здесь было неудобно, и он, сделав над собой усилие, медленно сошел с крыльца.

Вокруг кипела жизнь. Доносились голоса людей. Он ничего не слышал и никого не замечал. Все это теперь не трогало его и не существовало для Журки, все это теперь опустело, поблекло и потеряло всякий смысл. Он шел один точно по вымершему городу.

Его окликнули, но Журка не остановился. Никому он не нужен, и никто его не интересует.

Кто-то хлопнул Журку по плечу.

Цыган!

– Торопишься? Догоняешь кого-то?
– спросил. Цыган.

Журка не ответил.

"Да, да, догонять!
– блеснула мысль.
– Она ж из Ленинграда".

Журка бросился домой.

Мать сидела у раскрытого окна и шила.

– Вот что, - с ходу, едва переводя дыхание, произнес Журка.
– Напрочь!
– и швырнул учебники так, что они, скользнув по столу, упали на пол. ^

Мать подняла на него удивленные, все так же печальные глаза. На мгновение жалость, к ней сжала Журкино сердце, но он тут же поборол это чувство, крикнул:

– Не буду заниматься. Летим домой.

– Что ты говоришь?
– Брови Нины Владимировны дрогнули.

– Не хочу!
– закричал Журка, боясь пожалеть мать, отступить от решения.
– Не выбрал... Глупо.., Пойду работать... На завод пойду.

На крик из кухни появилась бабушка.

– Нет, ты только послушай,-зарыдала Нина Владимировна.

Журка бросился к себе наверх и начал собираться, засовывать в чемодан одежду и книги.

Снизу доносились сдержанные рыдания и прерывистый разговор. Бабушка успокаивала мать.

"Молоток бабуся!"-одобрил Журка и придавил чемодан коленом.

Тут он вспомнил о медали, подарке бабушки в день окончания школы.

– Вот это уж теперь ни к чему,-сказал Журка.

Он достал из чемодана коробочку и аккуратно положил ее на дедушкину полку с книгами.

Мать еще несколько раз в этот день пробовала уговаривать его. Журка не отступал от своего.

Наутро Нина Владимировна позвонила знакомым и, заручившись местами на самолет, стала укладывать вещи. Она собирала платья и плакала. А Журка думал:

"Если она поездом, тогда я раньше ее прилечу. Вот будет здорово. Вот будет номер! Здравствуйте, Ганна. Я - вот он!"

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Сильный стук разбудил Степана Степановича. Он приподнялся на руках," прислушался. Стук повторился.

Степан Степанович заспешил к дверям.

– Кто?

– Свои.

Это был голос жены.

От неожиданности он не мог открыть дверь. Цепочка выскальзывала из пальцев. Наконец открыл, увидел Нину Владимировну и сына.

Журка стоял у порога, смотрел на него выжидающе, сжимаясь весь и сутулясь.
–

– Все горбишься,-сказал Степан Степанович.- Проходите.

Нина Владимировна опустилась на табуретку у плиты и заплакала.

– Что такое?

– Ты еще... еще не знаешь всего, - выговорила Нина Владимировна сквозь слезы.

Степан Степанович не понял ее, оглянулся на Журку.

Тот стоял, виновато улыбаясь, но в глазах его появилось то выражение, которое уже было однажды: и пугливости, и решительности, и готовности действовать наперекор всему-выражение солдата, победившего страх.

– Не хочет сдавать... Учиться не хочет, - с трудом выговорила Нина Владимировна.