Мы стояли посреди комнаты рядом с окном, на стекле которого бледными огоньками отражался светильник, горящий на прикроватной тумбочке.

Артур перебирал мои обернутые пластырем пальцы в своей руке и усмехался самому себе. А сердце у меня было готово галопом скакать по организму.

— Почему «Рузвельт»? — спросила я.

— Почему «Даунтаун»? — припомнил он прозвище, придуманное мной.

— Потому что ты из Даунтауна. А Рузвельт?

— Теодор Рузвельт, — пояснил он.

— Это тот, у которого прическа как у Обри Бердсли?

— Да, — усмехнулся он. — А еще тот, который был самым молодым президентом за всю историю Америки, натуралистом и борцом за социальную справедливость.

— Но ведь у нас с ним ничего общего!

— Это ты так думаешь, — Артур рассеянно провел пальцем по шраму, выглядывающему из-под футболки.

Он посмотрел мне в глаза, хотя сомневаюсь, что он увидел что-то без очков при этом слабом освещении, а затем резко выпустил мою руку из своей и прошел в ванну, так ничего и не объяснив.

Вода пошуршала какое-то время, а затем мы уже улеглись спать. Я ворочалась на кровати, пытаясь найти удобное положение, но все никак не могла заснуть. Вместо этого я думала об Артуре и о том, как ему, наверно, тяжело сейчас жить с отцом, который когда-то предал их семью. Я как никто другой знала, какого это — разочаровываться в своих никчемных биологических родителях, поэтому боль даунтаунского мальчишки на какое-то мгновение стала болью пятилетней девочки, плачущей на кровати в детском приюте.

Но я все же обрела новую семью, научилась доверять людям и оставила все предательства позади. Артуру такой возможности не представилось.

Устроившись на боку, я закинула руки и ноги на длинную ярко-красную подушку, а затем свесила лицо вниз к Артуру, который с закрытыми глазами лежал на спине, сложив руки на груди.

Он был так сильно похож на Дракулу в этой позе, что я чуть не закричала. Перевернувшись обратно на спину, я еще немного посверлила потолок взглядом и не выдержала:

— А как тебе больше нравится — «Арт» или «Артур»? Или «Даунтаун»?

Он думал всего на пару секунд.

— Артур.

— Хорошо.

Я еще немного повозилась с одеялом и собрала под головой гору подушек.

— Даунтаун? — тихо позвала я.

— М? — сонно отозвался он.

— Ты выиграл.

— Выиграл что?

— Награду за дерьмовую жизнь.

— Я, наверно, правда ужасно выгляжу. Может, та кишечная палочка вашего родственника была не последней?

— Вполне возможно, — я улыбнулась. — Но болеть может не только от кишечной палочки, понимаешь? Иногда есть и другие шрамы, просто они спрятаны глубже и саднят гораздо сильнее.

Я услышала, как он нервно кашлянул, а затем усмехнулся.

— Извини, я не приготовил речь победителя, — послышалось снизу.

— Ты выиграл первый раунд, Даунтаун, но не войну.

— Это мы еще посмотрим.

Мы ненадолго замолчали, погружаясь в звуки незамолкающих детройтских улиц за приоткрытым окном.

— А тебе как больше нравится. Теодора, Тэдди или Рузвельт?

— Тэдди, — я сильнее прижалась к подушке. — Лучше просто Тэдди.

— Хорошо, — даже не глядя, я могла определить, что он ухмылялся.

У меня вообще отличный слух, потому что я уловила шепотом добавленное «Рузвельт».

И поделом мне. Все-таки я первая начала эту игру.

Утро в «Крузе» начиналось так же, как и сотни предыдущих.

Миссис Лайнесс, учительница старших классов, всегда пьет нефильтрованное пиво с долькой лимона и оставляет мелочь со сдачи на чай. Мистер Росс заказывает бурито без сальсы и соуса чили. Миссис Льюис работает в налоговой, поэтому в «Крузе» она ест совершенно бесплатно. Мистер Капучино (хоть он и просит называть его просто Джордж), военно-морской служащий в отставке, пьет по две чашки кофе и сидит исключительно на летней веранде. Чтобы не мучиться с легкими, с тяжелых кубинских сигар он недавно перешел на электронные сигареты. По праздникам он позволяет себе бокал коньяка, а в середине июля приходит ужинать с женой, чтобы отпраздновать годовщину их свадьбы.

Лето официально наступило, и это означало, что выручка за день наконец-то сможет погасить хоть какие-то затраты кафе. Если повезет, то к концу года в этом заведении все-таки появится лицензия на продажу алкоголя, потому что, на самом деле, мы толкаем его просто так.

Мистер Гитти, или же Рави, как мы все называли директора кафе, по утрам заряжается исключительно от эспрессо. Только после семи-восьми чашек его индийский акцент становился не таким заметным. А пара съеденных тако с двойной порцией авокадо уже совсем превращали его в полноценную единицу общества.

— Семь и три, — оповестил меня Рави, останавливаясь возле барной стойки, где я протирала столовые приборы.

— Это сахар или глюкоза?

— Уровень холестерина.

Рави был диабетиком с пятнадцатилетним стажем, который ненавидел таблетки и инсулин.

— Тебе нужно бросить курить, — сказала я уже в тысячу первый раз.

— Или записаться в спортзал? — с надеждой протянул он.

— Что угодно, Рави, только проживи еще парочку сотен лет. Без тебя тут будет совсем тоскливо. — грустно протянула Кара, останавливаясь рядом с ним.