Следуя правилу герцога, дама из отдела кадров, наконец лениво махнула рукой и сообщила, что я смогу приступить к работе не раньше понедельника. Это меня вполне устроило. Я помчался на пляж в Песочной бухте.

Это самое тихое место в городе – детский пляж. Утром на сером песочке в небольшом количестве расположились молодые мамаши и не очень – бабушки. По отмели бегали детишки в панамках. Измученные нарзаном отцы семейств тоскливо поглядывали в сторону шашлычных.

В маленькой бухточке не вода, а густой суп из медуз. На горизонте медленно пляшет ржавый сейнер. Небольшое пространство песчаного пляжа утыкается в лужайку, на которой цепкими корнями цепляются за твердую, крымскую землю изогнутые стволы держидерева. На бетонной основе маленькие кафе-чебуречные. Они рассыпают в воздухе соблазнительный аромат и отдыхающие, выбравшись из воды, по-утиному раскачиваясь на горячих каменных плитах, бредут осведомиться о ценах.

Как следует накупавшись и ощущая высыхающую морскую соль в волосах, я отправился на квартиру. Пока закипал чайник, я подошел к лакированной, книжной полке красного дерева. В приморских городах обожают писателей-маринистов. И, конечно же, здесь тоже были сочинения Стивенсона и монографии, посвященные войне 1854 года – первой обороне Севастополя. Мемуары флотоводцев. «Порт-Артур», «Цусима», «Фрегат «Паллада». Но мне больше приглянулся четырехтомник Паустовского.

Я наскоро перекусил и вышел на воздух. Благоухание цветущих южных садов охватило меня и повлекло по ступеням из ноздревато камня. Крымский строительный известняк. Из него изготовлены тропинки многих севастопольских улиц. Здесь их принято называть трапами, как на флоте.

С обеих сторон к трапам тесно прижались каменные дома, увитые плющом и виноградом. В раскрытых нараспашку окнах бурлила темпераментная жизнь. Горячая южная кровь давала о себе знать в выхлопах заливистого смеха и в бурных семейных сценах. Звенела посуда, заливисто лаяли псы на взлетающих на стены котов.

Я поднимался на Исторический бульвар, или как его здесь запросто называют Историк. Шумели на ветру кипарисы, весь в розовом сиянии цвел миндаль. Внизу лежала Южная бухта, а над лестницами вздымался к небу памятник Тотлебену в окружении, ощетинившихся штыками, грозных матросов. В Крымскую войну Тотлебен возглавлял инженерное прикрытие города.

Говорят во время второй обороны, в 1941-м немецкой артиллерией у памятника срезало снарядом голову. Однако даже немцы, уж на что фашисты и то проявили уважение к соплеменнику и выдающемуся фортификатору. Саперы вермахта дернули из порта пару наших сварщиков и по-быстрому приварили голову на место. Правда легенда утверждает, что впопыхах оккупанты присобачили инженеру голову одного из матросов, так что после победы советским скульпторам пришлось вернуть Тотлебену его заслуженную часть тела.

Дальше, на вершине кургана, среди рощ раскинулись бетонные бастионы. Я бродил среди траншей. Гладкие, черные, стволы чугунных пушек грозно возлежали на станках, нацелившись на севастопольские бухты.

Я прислонился к одному из орудий, его мощное тело хранило тепло солнечного, крымского полдня. Акации в цвету роняли под напорами ветра свои лепестки. Ворохи цветов с шумом, точно сухой прибой, мчались по мостовым, набегали на бордюры и стены домов

Расположившись на лавочке под гостеприимной, широкой кроной, я укрылся в тени от палящих и жалящих мою белую кожу, лучей и раскрыл пожелтевшие страницы. И на меня с них накатило тоже ощущение, что жило в моем сердце вот уже несколько дней. Автор шел теми же улицами и вдыхал бальзамические ароматы севастопольских дней. Он видел белую песчаную косу, и несколько хаток на ней. Распятые на просушку, старые сети в лохмотьях водорослей. Пляску байд на изумрудной волне.

Зачитавшись, я не заметил, как солнце сдвинулось, потеснило тень дерева и начало обжигать мои ноги. Только внезапно проснувшееся чувство голода и убавленный сумерками свет заставили меня оторваться от книги. Я потянулся, с сочувствием посмотрел на покрасневшую кожу ступней, и поплелся в кафе «Бастион».

Впереди были выходные, поэтому ночью я отправился на Парк Победы. В отличие от уютных бухт, этот пляж выходил в открытое море, рассекая многокилометровые, широкие волны, узкими волнорезами.

Когда минуешь бетонные стрелы пирсов, чувствуешь, как тебя пронзает волна длинной от одного меридиана до другого. Космическое расстояние нанизывает тебя, как нитка иголку. Я вышел на берег. Солнце ещё не побагровевшее с досады, что пора покидать сцену неба, сияло золотым пламенем. Самый искренний и ласковый свет. Я сплел ноги листьями лотоса, и вертел в пальцах гладкие голыши. Я не верю в эту чепуху с медитациями. Но если что-то нужно запомнить, можно долго смотреть, а потом резко захлопнуть ресницы, словно отбивая на матрице снимок.

Бетонные стрелы волнорезов. Редкие головки далеко заплывших купальщиков. И шорох волны, качающий тебя, уже нанизанного на нить.

Вокруг сияло море.

На следующее утро я отправился на маяк. К сожалению, подойти вплотную у меня не получилось. Путь преградил военный забор. И я любовался издалека, со стороны Казачки.

Маяк возвышался на каменистом мысу. Под ребристыми, оранжевыми утесами плескался зеленый прибой. Оттуда доносился шум волн, а дальше, до горизонта, безбрежной синей стеной стояло море, как необычайный, дивный и ясный сон.