Я вылез из воды. Было приятно ходить по сухим, теплым камням и оставлять на них мокрые следы. Следы эти высыхали на глазах. Рядом ползали суетливые крабы, забирались в брошенные раковины рапанов и гневно посматривали оттуда на меня круглыми глазами на тонких присосках. На берегу пахло йодистыми испарениями от водорослей и веяло свежим, ультрамариновым бризом.

На пирсе Казачьей бухты терлись боками разноцветные яхты. Паруса хлопали на ветру. Скрипели снасти. Старик, свесивший голые, морщинистые ноги с дощатого причала, был похож на бывалого шкипера. Думаю, он даже немного играл этот персонаж. Белая, выгоревшая фуражка, лихо заломленная на седой, коротко стриженый затылок, с сияющим крабом над погнутым козырьком. Выбеленный, изношенный тельник. Короткая трубка в пожелтевших от времени и табаку зубах.

– Вы шо-то тут позабыли молодой человек или просто так – любуетесь горизонтами природного ландшафта?

– Любуюсь, – признался я. – А кроме того, не могли бы вы мне подсказать: можно ли тут нанять небольшую лодку за сравнительно вменяемые деньги?

– Почему нет? Можно взять ялик напрокат. И в смешную цену.

– А где?

– Та вот прямо тут у меня.

Старик нехотя поднялся с нагретого пирса.

– Тут целый сарафан отдыхаек, а им сдавать лодку для катанья – только море поганить. Я так считаю. А вы я вижу человек с фантазией. Кем будете по профессии?

– Художник – реставратор.

– Достойная профессия. Художник? Маринист? Ну, да станете еще. Море – это болезнь, и я вижу, вы уже ей заразились. Это нормально. Я сам – всю жизнь на коробках. Куда только судьба не носила от Новой Гвинеи до Антананариву. И заметьте, не по Индийскому океану, а через Атлантику в Тихий.

Старик шел осторожно переставляя, видимо давно больные, ноги.

– Тебе на что ялик? Рыбалить или так покататься?

– Да, как придется. Вообще я хотел бы научиться, хоть немного управляться с парусной яхтой.

– Это можно. Научим.

Старик подвел меня к эллингу, который по виду был лет на сто старше моего провожатого. Дверцы покрылись рыжими разводами, доски разъела морская вода, ржавые шляпки гвоздей плясали в подгнивших отверстиях. Скрипнули петли и я увидел лодку. На удивление ялик был в полном порядке.

– Ключ здесь будешь брать.

– А как же с оплатой?

Старик подошел к пустой, пузатой морской мине и указал на отверстие в ее черном корпусе.

– Клади сюда бутылочку красной «Мадейры» и пользуйся лодкой. А захочешь побалякать, заходи в гости, вон мой кубрик, я тут сторожем состою при яхт-клубе.

Трясущийся морщинистый палец указал на зеленый, маленький как скворечник, мезонин торчавший неподалеку. Я согласно кивнул.

– Предлагали мне тут отдыхаек катать, там вроде и денег побольше. Нет. Не могу. Не люблю я пассажиров. Да и стар уже, в глазах – темная вода. А тут и к морю поближе, и спокойнее, и в свободное время приляжешь в каюте, почитаешь. Тут у меня собралась библиотека приличная. Заходи, полистаешь, полюбопытствуешь.

– Благодарю, я с удовольствием.

– Сейчас не часто встретишь человека с книгой под мышкой, – старик кивнул на томик Паустовского, который я прихватил с собой.

Земля белела под сверкающим, горячим солнцем. Зной и тишина. Только тихо накатывает прибой на камни, оттачивает гальку, доводит до совершенства.

– Кто не видел моря, тот живет половиной души, – вздохнул старый шкипер. – Ну, ты заходи, паренек, если что…

– А как вас зовут?

– Спросишь деда Игната, меня тут каждая собака знает.

Дед, ссутулившись, отчалил, а я отправился домой – на улицу Гавена.

***

3. Херсонес.

Вечером я отправился на Херсонес. Минуя кассу, я легко перелез через каменную стену, прошел лабиринтом каменных строений. В разрушенной греческой крепости готовилось какое-то представление. На лужайке окруженной древним известняковым амфитеатром была сооружена дощатая сцена. Я поднялся по лестнице и вышел на подмостки. Вдали звучали отголоски морского гула. Невольно захотелось прочесть что-нибудь из Шекспира на память, но к своему стыду на память я почти ничего припомнить не смог, кроме хрестоматийного: «Быть или не быть…»

Я прошел мимо гигантского колокола, обнял колонны древней базилики, облитые медью заходящего солнца. Поклонившись, миновал дверной проем в разрушенной стене, с причудливой кладкой.

Лестница, которая помнила еще шорох эллинских туник и оттиски римских сандалий привела меня к морю. Гладкие голыши качались в белой пене прибоя.

Неподалеку от берега скалистый утес погружался в сумерки и вскоре совсем в них исчез. Сухие стволы держидерева цеплялись за уступы в щебенчатой земле. Пахло нагретым камнем и сочной листвой тиса.

Я вошел по пояс в теплую, но свежую воду. Рядом со мной на волнах плавали отражения звезд. Я пошел глубже и всем телом почувствовал ласковое, но мощное движение моря. Оно едва заметно колебалось. В сумраке южной ночи благоухали левкои.

Смыв с себя пыль долгого дневного перехода, я уселся на травянистом обрыве. В гуще ночи, внизу рокотали волны. Долетал запах мокрых ракушек. Белыми клочьями летела пена на мокрый гравий. Потемневшее море подернулось мелкой рябью.

Задремавшие усатые колосья шуршали между моих ног, среди белой травы алел багульник, чуть покачиваясь, издавая тонкий аромат. И над всем побережьем стояло благоговейное молчание.