– Нет.

– Угадай!

– Не хочу.

– Угадай-угадай. У тебя это, смотрю, неплохо получается.

– Ну, – задумался Введенский. – Половину от всех дел или, может, чуть больше… Нет? Не уж-то меньше?

– Меньше… Меньше ноля целых четырёх десятых процента.

– Сколько?!

– Ноля целых четырех десятых процента. Ну, или около того. Точно не помню.

– Ни фига себе! А чего так мало?

– Мало?! Ты это пойди нашим командирам скажи! А то некоторые из них считают, что это, видите ли, непозволительно много.

С этими словами капитан откинулся на спинку кресла. Положил руки на подлокотники и задумчиво забарабанил пальцами.

– Да… Ну и угораздило тебя. Нет, вот ты мне ответь, – он всем телом подался вперёд, – тебе что, других мажористых шалав в городе мало? Их у нас развелось – лупи не хочу. А ты кому засадил? Дочери мэра! В глаз! В день свадьбы! Дурак.

Капитан встал с кресла. Взял со стола пачку сигарет и закурил, шумно выпуская изо рта одну струю дыма за другой.

«Три года, – с тоской подумал Введенский. – Когда через три года я выйду на свободу, мне будет двадцать. Это значит, времени на то, чтобы успеть стать великим у меня почти не останется… Да и как им стать без учителя, без советчика, без помощи и поддержки… Нет-нет, капитан прав: я действительно дурак».

Введенскому стало себя жалко. Не за то, что его отправят в колонию – он об этом ещё не думал – и не за то, что для домашних это станет ударом – мать поймёт, бабушка простит, – а за то, что сам себя лишил будущего, в котором слова: жизнь, борьба, победа, великая слава являлись нерасторжимыми синонимами. При этом он прекрасно понимал, что всего этого могло и не быть, так как посланник Высшего разума твердо ничего не обещал, но это могло быть, и, возможно, даже было бы, если бы только он одним ударом кулака не разрушил то, о чём теперь всю оставшуюся жизнь будет горько жалеть.

Пока Введенский размышлял о своей неладной судьбе, капитан, словно ища его сочувствия, рассказывал о том, какое огромное количество людей – от штатских до штатных сотрудников МВД – порой командуют ими, и от каких команд иной раз хочется застрелиться.

– Зачем вы мне всё это говорите? – спросил Введенский.

Капитан не спеша затушил в пепельнице сигарету, сел за стол и, глядя куда-то в сторону чёрного окна, сказал, что за него, Введенского, просили Артур Васильчиков с Федей Пранком.

– Они мне, конечно, не приказ, но…

– Что, но? – затаил дыхание Введенский.

– Ничего, – буркнул капитан после небольшой паузы. – Не могу я тебе помочь. Права такого не имею.

Он взял со стола пачку сигарет. Увидев, что она пуста, отшвырнул от себя и, быстро проговаривая слова, сказал о том, что засади он, Введенский, в глаз любой другой мажористой шалаве, он бы, быть может, и помог замять это дело, но он, Введенский, засадил дочери мэра города и мэр города теперь сам кому хочешь засадит по самые яйца, если, не дай бог, обидчик его дочери избежит законного наказания.

– В общем, – заключил он сухим официальным тоном, – это дело находится на контроле в УМВД, и значит, всё будет – это я вам официально гарантирую – строго в рамках действующего законодательства.

Тут Введенский вспомнил слова Пророка о том, что будущее иной раз зависит от того, что выберет человек, когда придёт время выбирать между законом и справедливостью, и невольно улыбнулся, вспомнив их первую – самую радостную для него встречу.

Капитан бросил на него неприязненный взгляд.

– Я сказал что-то смешное?

– Нет-нет, – поспешил успокоить его Введенский. – Всё нормально. Вы сделали свой выбор и это ваше право… Ну а мне – что мне? – мне теперь остаётся только терпеть и ждать: не ошиблись ли вы.

Капитан встал. Подошёл к Введенскому, сел перед ним на край стола и наклонился к лицу.

– Послушай. Уголовное дело против тебя я не могу не открыть – не открою я, откроет кто-нибудь другой – но и передавать его в суд тоже не горю желанием… Помоги мне. И себе, кстати, тоже.

– Как?

– У Арины Берг, как я уже говорил, сегодня свадьба. В ресторане «Дворянское гнездо». Давай, смотаемся туда? Там ты встретишься с ней, поговоришь о том о сём. Извинишься – так, мол, и так, сам не пойму, что на меня вдруг нашло, видно, бес попутал. Поздравишь с днём бракосочетания и, может – чего в жизни не бывает! – вымолишь прощение… Ну? Как тебе мой план? Годится?

Введенский подумал, что теперь, когда весь мир ополчился на него, ему, как и предсказывал Пророк, видно, и впрямь не осталось ничего другого, как только терпеть и ждать, терпеть и ждать, терпеть и ждать…