Сказать по правде, было странно, что из тех, кто участвовал в церемонии давно минувшей эпохи, сегодня здесь был я один. Мне казалось, что за минувшие годы нас не могло так уж сильно раскидать по жизни. Но тем не менее факт был на лицо: из всего 10 Б здесь был один я. Зато – со своим уже почти взрослым сыном. Кто бы мог о таком подумать тогда, двадцать пять лет назад? Уж точно не я.

И вот сейчас мы с сыном – в центре событий. Церемония – в полном разгаре. Стоим мирно, ждем главного торжественного момента. Чувствую, что чего-то волнуюсь, словно нашкодивший ученик, который ждет неминуемой кары. Вот схлопочу сейчас за что-нибудь выговор или замечание. А могут ведь и потребовать привести родителей в школу. Все равно за что. По себе помню, у обычного школьника всегда есть, за что вызвать родителей.

«За что, за что? За все прошедшие двадцать пять лет!», – говорит внутренний голос, и я с подозрением оглядываюсь по сторонам.

На трибуне выступают те, кому положено: администрация города, руководство школы, ученики. Где-то там, в этом списке должен быть и я. Шустрая юная учительница в строгих очках, но с белым элегантным платком на шее подошла ко мне перед началом и сказала, что мне дадут слово сразу после вскрытия капсулы.

– Я – классная руководитель Вашего Ярослава – Вера Михайловна. Вас тоже объявят! Не пропустите! – Киваю в ответ. Наверное, я всё-таки вызываю явное подозрение в том, что такая ситуация вполне возможна, подумал я вслед решительно убегавшей от меня юной учительнице. По-моему, она едва старше сына, а уже такая серьезная и ответственная. С другой стороны, общественная роль, которую принимает на себя человек, никогда не зависит от возраста.

Наконец-то основные речи сказаны, и все важные люди подходят к стене с латунной табличкой рядом с центральным школьным крыльцом. Вместе с ними – мы с сыном. Ещё несколько минут – и ленточка перерезана. Мы принялись вывинчивать державшие табличку болты. Кстати, как выяснилось, она была прикручена довольно высоко. Даже не помню, как мы её тогда закрепляли, двадцать пять лет назад. Выше мы были, что ли? А сейчас стоптались под бременем жизненных забот? В общем, не знаю, но сейчас крутить гаечными ключами и отвертками было совсем неудобно. Я еще всё боялся, что инструмент выпадет у меня из рук. На глазах собравшихся это выглядело бы весьма неуклюже. Шепнул об этом сыну. А он в ответ только махнул:

– Ну, выпадет. Ну, поднимешь…

Хорошо, когда все так просто, подумал я.

– Поднимем, это точно, – успокоил кто-то из тех, кто помогал нам с другой стороны, – Меня Максимом зовут. Это я Вам звонил.

Парнишка смешно отдувался, вытягиваясь и придерживая неудобную доску, а в его лице читалось такое искреннее заинтересованное простодушие, что я непроизвольно улыбнулся:

– Приятно познакомиться.

Наконец мы справились с болтами и вытянули их. За ними посыпался раскрошившийся цементный раствор. Плиту подхватили старшеклассники, и осторожно вытащили из стены капсулу. Не знаю, как у тех, кто был рядом, но у меня было чувство, что я прикасаюсь к минувшему времени. От этого по спине неожиданно пробежали мурашки благоговейного трепета.

Мне показалось, что за минувшие годы капсула немного потемнела, и даже покрылась какой-то паутиной. Хотя откуда она там, под латунной плитой? Видать, даже к замурованному времени ведут какие-то потайные коридоры. Знать бы только, какие они и где пролегают, тогда кое-что можно было бы и подправить.

Капсулу передали мэру и директору. Под всеобщие аплодисменты они потрясли ею над головами. Потом минут пять открывали, словно бутылку старого вина или сосуд с джином. Запечатанное время сопротивлялось и не хотела отдавать свои тайны. Но жители 21 века были упорны, и наконец-то девочка-отличница достала из капсулы сверток и развернула письмо.

Насколько я понял, предполагалось, что она-то и прочтет это самое наше послание. Но как только она приготовилась торжественно произнести строки из прошлого, на её лице появилось выражение неопределенности. Не вымолвив ни слова, она нерешительно повертела письмо в руках, а после протянула его стоявшему рядом учителю и подоспевшему на помощь директору. Он взял листок в руки, опять повертел его и посмотрел на меня:

– Что это значит, Михаил Валерьевич? – спросил он у меня как у главного и в настоящий момент единственного ответчика за события четвертьвековой давности.

– А в чем, собственно, дело? – попытался выйти из положения я, но, заглянув в письмо, и так все понял.

Директор держал в руках чистый лист. На нем не было ни единого слова.

– Может быть, чернила выцвели… – попытался оправдаться я.

Но директор меня не слушал. У него по лбу пробежала струйка пота. Он протер её ладонью. Я почувствовал, что моя версия показалась ему неубедительной. Тут же через плечо в белый лист заглядывал мэр. Директор еще раз строго посмотрел в мою сторону:

– Да, не подготовлена церемония, не подготовлена… – только и произнес он.

Неловкую ситуацию спас неожиданно начавшийся дождь. Собравшиеся засуетились, принялись открывать зонты, и вообще поднялась суета и шум. Прячась от непогоды, народ потянулся в школу, и нас оттеснили в сторону. Практически на обочину истории, но на самом деле – просто к периллам крыльца.

Тут странным образом письмо оказалось в моих руках. Я попытался рассмотреть его еще раз, но легче от этого не стало: белый лист – он и есть белый. Ни одной строчки на нем не было.