– По-моему, люди не слишком любят разглядывать свои фотографии из далекой юности. Многое кажется наивным, не всегда приятным для воспоминаний. По доброй воле я бы за ней не полез, – произнес я, возвращая фотографию.

– Это в Вас говорят ваши… – учитель запнулась, подбирая слово.

– …юношеские комплексы? – скептически продолжил я.

– Скажем так, проблемы. Нерешенные. Это значит, что Вы до сих пор не смирились со своим прошлым. С тем, что было, – сказала она, словно вынесла мне приговор. Но потом улыбнулась. – Да Вы не расстраивайтесь, так ведь у всех. Или по крайней мере, у многих.

Потом добавила:

– Я сделала копию снимка. Оцифровали и распечатала. Возьмите. Посмотрите дома. Вдруг, чего-нибудь вспомнится, – и она вполне мило мне улыбнулась.

Я выходил из класса, когда в школе начиналась перемена. Случайно увидел сына. Он стоял у окна и, не отрываясь, смотрел в одну точку.

– Чего там интересного? – поинтересовался я, подойдя к нему.

Мне показалось, что он даже обрадовался моему неожиданному появлению здесь.

– А, пап, привет. Вон, смотри, гнездо на ветках… Раньше не было. За лето, похоже, свили…

– Чье оно? – спросил я.

Он помотал головой:

– Не знаю.

– Надо будет у кого-нибудь спросить, – предложил я.

– Ага… – сказал он. – Только оно сейчас пустое.

– В смысле?

– Вон, малышня пытается поднять птенца. Выпал, наверное.

– Может быть, – согласился я.

Какое-то время мы еще постояли у окна. Потом сын пошел на урок, я – вышел из школы. Действительно под деревом с гнездом возились младшеклассники. Вместе со своей учительницей они пытались спасти какую-то птицу. Я отвернулся. Насколько я знаю, такие истории никогда хорошо не заканчиваются.

Придя домой, я первым делом достал снимок.

Все верно: на фото – наш класс, за нашими спинами – та самая памятная закладная доска. Я вглядываюсь в лица на снимке. Всё-таки интересно, о чем я думал в тот момент, когда смотрел в объектив?

Жаль, но со всей определенностью этого уже не установить никогда. Скорее всего, хотел произвести впечатление на тех, кто стоял рядом, а потом, как предполагалось, будет держать фотографию в своих руках. Но даже это довелось не всем, о чем, собственно, и следует сказать, пока не поздно.

Этот снимок так и не смогли увидеть четверо из тех, кто запечатлен на нем. Всего через несколько часов после того, как он был сделан, четверо ребят нашего класса попали в тяжелую автокатастрофу. Она произошла сразу после выпускного вечера.

В бесшабашном угаре начавшейся взрослой жизни они рванули навстречу судьбе на родительском автомобиле. По сути, угнали его. Ограждение моста через залив не выдержало, и машина рухнула с высоты двадцати пяти метров. Не выжил никто. Трое погибли на месте. Четвертый – скончался в реанимации.

Вот их имена: Андрей, Кирилл, Ирина, Игорь.

Возможно, сейчас это кажется странным, но об их гибели я узнал лишь спустя несколько месяцев. Сразу после выпускного вечера уехал безуспешно поступать в столицу. Интернета в те годы не было, а поддерживать отношения с одноклассниками совсем не хотелось. Тогда у меня было ощущение, что с лёгкостью отрезал всё, что было прежде. И, пожалуй, так думал каждый из нас. Мы расставались легко и охотно. И даже если бы у нас был интернет да все эти нынешние возможности связи, не знаю, смогли бы они что-то изменить. В конце концов, как можно связать то, что изначально связываться не хочет?

– Как думаешь, почему это произошло? – спросил меня сын. Поначалу я даже не понял, что он имеет в виду.

Мы опять сидели с ним на кухне. Пили чай. И опять заговорили про письмо и всё, что с ним было связано.

– Ну, говорят же, что в жизни ничего случайного не бывает. Всё, что случается с нами – это следствие наших поступков. Или не только наших. В общем, того, что было до этого, – пояснил он.

– Это вам в школе такое говорят? – уточнил я.

– На уроках истории и литературы, – ответил мой просвещенный сын. – Так и почему же они погибли – те, четверо? Вроде бы, не должны. У вас ведь всё только начиналось…

И вот что я ему мог на это ответить? Что вообще можно ответить на такой вопрос?

– Вроде бы, нет. Не должны. – и это было единственным, что я смог выдавить из себя. И уткнулся в тарелку, чтобы занять себя хоть каким-то процессом. Мол, я занят.

Но на самом-то деле, хочешь – не хочешь, а вопросы, как выясняется, остались. И теперь уже не только у меня. Были всегда где-то рядом. Прятались в дальних ящичках, а вот теперь эти ящики открыли, и вопросы опять оказались у всех на виду.