Зато хорошо помню непривычно теплую осень того года. С яркими красками пунцовых рябиновых аллей и желтых березовых палисадников. Откуда они только взялись? Никогда не замечал их раньше. У нас в городе парков и скверов-то – всего ничего, да и сами осенние цвета – желтые, оранжевые, красные – в наших краях живут от силы неделю, не больше. Разольются на несколько дней, а потом быстро увянут под дождями со снегом и северными ветрами. Но сейчас, спустя годы кажется, что те дни были бесконечными и такими навсегда остались в памяти. По крайней мере, моей.

Ветер тогда был мягким и совсем не суровым, а голову кружил терпкий аромат замирающего леса, которым были напоены даже городские улицы. На вдохе он пробирал до самых кончиков пальцев, наполнял легкие и был таким настоящим, глубоким, и потому казалось, что и всё вокруг – настоящее, подлинное.

Наверное, у каждого в жизни бывает такая осень. И в глубине души ты всегда будешь помнить её и стараться найти и вдохнуть тот самый кружащий голову воздух прелой листвы.

– Это запах свободы, – сказал бы мой сын, и, пожалуй, был бы прав. Свобода кружит голову, тревожит, зовет вперед, а ты не знаешь, что с ней делать, и потому прыгаешь на скейт и летишь вперед, в неизвестность, толком не понимая, что делать с этой свободой.

Хотел бы я, конечно, сказать ему в ответ, что свобода – это хорошо, только вот каску на голову было бы неплохо надеть, когда полетишь ей навстречу. Но в этом невысказанном диалоге я промолчал – как промолчал и сын.

Вспоминаю, как сразу после начала учебного года, в первые дни сентября мы бегали смотреть на больших начальников из столицы, которые приехали в наш город вручать Звезду Героя. Тогда всё было уже не так строго – скорее, приподнято. Уборщицы в соседнем магазине намывали с мылом не очень-то ровные бетонные ступеньки крыльца. Экипажи траулеров, стоявших на рейде залива, красили обращенные на город борта и оставляли как есть те, что смотрели на другую сторону. Курсанты Высшей мореходки в своей парадной форме стояли в оцепление вокруг ДК имени Сергея Мироновича Кирова, где проходила сама церемония. А мы, не сговариваясь, всем классом удрали с уроков и смешались с толпой, чтобы увидеть, как руководство страны будет вручать нашему городу – кому, как не нам! – высокую награду.

Учитель, с урока которой мы и сбежали «смотреть на Горбачева», ни словом не упрекнула нас за опоздание и лишь спросила:

– Ну, вы хоть что-то увидели?

Мы, конечно, ответили «да». Хотя уверенности в этом не было. Видели людей издалека, а кто там был среди них, установить невозможно.

Тогда мы не знали, что станем последним городом-героем большой страны, дни которой уже были сочтены. Ей оставалось жить всего несколько лет.

Но мы были молоды, и ветер надежды наполнял наше дыхание, заставлял быстрее биться сердца и рождал предчувствие чего-то большого и настоящего. Всё было в новинку и всё казалось интересным: наивное ощущение взрослой жизни, повзрослевшие и похорошевшие девушки, которые не торопились обращать на нас внимание, то самое ощущение безграничных возможностей, которые появляются на твоем горизонте, когда тебе всего семнадцать лет.

В классе, куда я попал, был однозначный лидер, вокруг которого крутилась вся жизнь. Александр выделялся даже на фоне спортсменов – был самым сильным и ярким из всех. С ним считались, его слушались и боялись, опасались попасть на язык. Жизнь класса крутилась где-то рядом с ним и теми, кто был рядом. А я, как и все, не хотел оставаться один. И остро стремился к признанию новых знакомых.

Но как-то так выходило, что я был чужим – почти что человеком с другой планеты. Я же не мотался, как они, с утра до вечера по дорожкам бассейна с реактивной скоростью то брасом, то кролем. Я и разницы-то между этими дисциплинами толком не знал. Так, между нами говоря, вообще не умел плавать. Так уж получилось.

Про успехи в других видах спорта, про дыхалку и всякие бицепсы говорить тоже не приходилось. Как ни искал я их у себя, они особо не проявлялись. Вот и плелся на всех забегах где-то в хвосте итоговой таблицы. С такими данными на авторитет среди спортсменов рассчитывать особо не приходилось.

После всех этих отжиманий и прыжков во время уроков физкультуры мы садились на брусья, турники и скамейки. Плевали в песок, кто-то курил и все с видом знатоков пересказывали заезженные шутки, трепались – как я теперь понимаю, вполне невинно – про девушек или какие-то телепередачи, то есть на те темы, в которых каждый мог показать себя знатоком. В общем, это была обычная подростковая жизнь, которая кажется важной в семнадцать лет и выглядит обязательным элементом того, чего у тебя не было раньше – той взрослой жизни, какой она видится в этом возрасте.

Помню, как почему-то нас направили на разгрузку продуктов в новом магазине рядом со школой. Он назывался «Юбилейным» – даже не знаю, в честь какого события.

И ладно бы от нас был какой-то толк, так ведь мало того, что мы работали лениво и неаккуратно, так словно даже соревновались в этом. А в завершении устроили дурацкую битву на шпагах, в качестве которых использовали палки дорогой колбасы. Причем подсобные рабочие, которые видели это, почему-то никак не останавливали нас и только предупреждали, чтобы мы не попались на глаза начальству. Колбаса ломалась в наших руках, падала на грязный пол, но что-то я не помню, что мы из-за этого переживали.

Еще помню какие-то субботники, которые казались нам чем-то бессмысленным и неважным. Мы мели улицу перед школой, собирали опавшие листья во дворе, разбирали строительный мусор на центральной площади города. Тогда там снесли какое-то старое здание и на его месте собирались построить чуть ли не первую высотку в нашем городе. Но потом наступили другие времена, и то ли не хватило на неё денег, то ли еще чего-то. Потом этот долгострой тянулся чуть ли не двадцать лет. Его то собирались сносить, то достраивали. А я всё ходил мимо и вспоминал, как мы убирали здесь мусор и расчищали площадку для нового здания. И получалось, что зря мы тогда все это делали, если ничего построить так и не получалось.