Ну, и послание же мы оставили будущим поколениям, подумал я в тот момент. Как говорится, послали так уж послали.

ДМИТРИЙ

Помню, в тот день, когда у нас был выпускной, по телевизору как раз шёл финал чемпионата Европы по футболу. Там еще наши с Голландией играли. На круговом этапе наши их обыграли 1:0. И финале играли хорошо, по-настоящему. Но пропустили один единственный мяч.

А я всё разрывался между выпускными делами и желанием посмотреть матч. Бегал к телефону, а тогда мобильных и близко не было, и у сестры всё время спрашивал, какой счёт. Потом директор открыла нам что-то вроде учительской, в которой стоял телевизор, и мы смотрели финал.

И такое классное солнце было за окном: начало лета, начало нашей взрослой жизни. И солнце такое же, как у нас, светило где-то там в Голландии, где они играли. И было такое чувство, что это солнце одно и для нас, и для этих супер-футболистов, и что играют они, ну, если не в нашу честь, а где-то параллельно с нами. И что это праздник – и у них, и у нас. И самое главное – что так будет всегда.

Я потом это часто вспоминал. Например, когда в армии рыли траншею в холодной ноябрьской грязи. Она была бесконечной и бессмысленной. Да ещё над душой стояли «черпаки», а за ними офицеры, которым за это заплатили какие-то коммерсанты. А я все копал и думал: где же оно – солнце тех первых мгновений взрослой жизни, где же оно?

СТАРАЯ ФОТОГРАФИЯ

Вечером, после церемонии, мы с сыном сидели дома за кухонным столом. Ели какую-то мою стряпню на скорую руку. Кажется, мороженые овощи, разогретые на сковородке. Так они вкуснее, чем в микроволновке, хотя и говорят, что не такие полезные.

– Мать надолго в командировке? – спросил я.

– Не знаю. Дней на пять, – ответил Ярослав.

Опять замолчали, занятые ужином.

– Так чего вы там всё-таки написали в этом письме из стены? – в какой-то момент спросил Ярослав.

Хотелось ответить:

– Если б я знал… – но, вроде как, отцу не положено так отвечать сыну. Сам же его призывал всю жизнь к ответственности и к осознанию того, что за всё необходимо держать ответ. Помолчал, потом добавил не очень уверенно. – Сказать по правде, не помню…

– Намутили вы там чего-то… – констатировал сын.

– Судя по всему, да… – согласился я.

Ярослав встал и поставил посуду в мойку. Потом затрещал его мобильный телефон. Он ушел в свою комнату. Через пару минут вернулся:

– Мать звонила. Сказала, что командировку продлили. Задержится. Так что я у тебя подольше поживу… Не возражаешь?

– Как ты себе можешь представить мои возражения? – попытался сыронизировать я.

– Ну, тогда я, пожалуй, пойду покатаюсь, раз уже проблема с жилплощадью у меня в настоящий момент решена, – он улыбнулся, и у него в руках опять оказался скейтборд. С ним он не расставался уже почти год. Чуть ли не каждый раз, когда я его видел, он прижимал эту доску к себе, словно она была главной ценностью всей его жизни.

Я рассеянно кивнул в ответ, думая про письмо. Так и сидел, пока в коридоре не щелкнул замок входной двери:

– Я ушел, – произнес сын уже откуда-то с лестничной площадки.

– Когда вернешься? – попытался спросить я, но хлопок двери был единственным мне ответом. И спустя всего пару минут Ярослав уже летел на своем скейте по городским осенним улицам. Под колесами шуршали опадавшие желтые листья. Вечернее солнце светило ему в лицо, а все ещё теплый ветер трепал волосы. Он улыбался от чувства легкости и свободы, а ещё – от безграничного, нескончаемого счастья, которые всегда приносят ветер и скорость. Тем более, в шестнадцать лет.

В принципе, я его понимаю. Всё то же самое было и двадцать пять лет назад у меня – ветер в лицо и чувство, что мир принадлежит тебе.

На следующий день сын пришел из школы поздно. У меня тоже выдался тяжелый день. Пришлось ехать в порт: на «рыбаке» загорелась ветошь. Почти сразу полыхнуло по всему трюму и пошло по надстройке. Коридоры узкие, освещение полетело. Наши толком ничего не могли сделать. Хорошо еще, что никто не пострадал. Вахтенная команда быстро перешла к нам на борт, и вместе с нами смотрела, как горит их судно. Мы оттащили его на рейд. Там и ждали, пока прогорит.

Мысленно я ещё прокручивал детали пожара, прикидывал, то ли из-за разгильдяйства все сгорели, или сами же и подожгли. Разговаривать особо не хотелось. Сын, видя мой уткнувшийся в одну точку взгляд, задал вопрос, которым я иногда подначивал его самого:

– О чем молчишь?

Я улыбнулся, видя его неожиданную попытку расшевелить меня:

– Был трудный объект. Даже потушить не смогли.

– Тебе-то чего? Ты же всё равно увольняешься, – пожал он плечами.

Я поморщился. Ну, да, увольняюсь. Сын промолчал. Я решил переменить тему.