С другой стороны, такие воспоминания позволяют спокойнее воспринимать то, что приходится видеть у сына: разбросанные вещи, помятые учебники или тетради и прочую муторную бытовуху. И каждый раз, когда я спотыкаюсь о брошенный им рюкзак или валяющиеся носки, хочется сказать что-нибудь резкое:

– Ну, сколько можно об этом говорить?!! – на что Ярослав спокойно, словно отсутствуя, уносит рюкзак или засовывает носки в карман.

Даже не знаю, стоит ли ему говорить, что, в принципе, я его понимаю, потому что и сам был примерно таким. Но это все равно не может служить оправданием. Я же не могу согласиться с его рваными кедами, от которых он наотрез не хочет отказываться. Говорит, что без них невозможно кататься на скейте. Приходится делать отстраненное выражение лица и произносить очередную взрослую мудрость:

– С любыми дырками можно замерзнуть, даже если это любимые дырки, – говорю я, как бы никого ни к чему не призывая.

По большому счету, всё это, конечно, ерунда и мелочи. Более того, у каждого поколения есть свои дырявые носки, которые не хочется вспоминать. Но ведь кто-то же должен говорить и про носки, и про дырки. Такая уж у взрослых роль.

Сказать по правде я не знаю людей, которые слишком уж с большой любовью и нежностью вспоминают свои семнадцать лет. В основном, все сходятся на том, что это, в общем-то, то ещё время. Но, как бы там ни было, его ведь не перескочишь. Единственный способ – смириться с ним и принять как данность. А еще постараться не наломать дров. Что не всегда возможно.

Правда гораздо хуже смотреть, как твой сын наступает на те же самые грабли, которые ты уже подробно изучил много лет тому назад, а чем помочь – толком не знаешь. И ведь как ни разукрашивай этот садово-парковый инструмент – сделай резным древко, или телескопическим механизм, добавь изящества металлической насадке, – по сути, это мало что меняет. Грабли везде и всегда работают безотказно. Конструкция и принцип действия остаются неизменными на протяжении столетий. Вот и наступают на них всё новые поколения с завидным постоянством и одним и тем же эффектом.

Иногда я смотрю на своего сына и думаю, неужели и мы были такими же?

Нет, ну правда. Безапелляционными и беспомощными. Всё знающими и мало чего умеющими. Решительными и не способными ничего довести до конца. Всё в кучу.

И порою так хочется хлопнуть его по лбу какой-нибудь умной толстой книгой, чтобы мудрость веков самым коротким путем забралась ему куда надо.

Но в этот самый момент внутренний голос скептично спрашивает:

– Ты действительно хочешь сказать, что у вас было как-то иначе?

В ответ я сам себе пожимаю плечами и хмуро молчу. А голос тут же и отвечает на его же вопрос:

– Вот и я говорю, что не были. Так чего ты теперь хочешь от тех, кто идет следом? Тем более, это же ваши дети, а яблоня от яблони – сам знаешь…

И тут я совсем скисаю – потому что крыть мне особенно-то и нечем.

Помню первую сигарету, выкуренную в подъезде с деловым видом. При этом ведь надо было показать, что не просто куришь, но еще и то, что куришь давно, а потому ни о каких приступах кашля не может быть и речи. А как тут без них, когда глаза лезут на лоб и першит в горле? Ну, да, всё это было. Думаю, что родители всё видели, но не хотели давить, считая, что их сын вырос и должен сам попытаться найти свой путь.

При этом всегда я подспудно чувствовал, что физическое превосходство моих одноклассников давало преимущество надо мной, делало меня слабым и уязвимым. Тем более что никаких иных выдающихся достоинств найти в себе я не мог. И чтобы как-то это компенсировать, приходилось добавлять усиливать краски, которые могли бы, как мне казалось, вызвать уважение, например, натужное остроумие, или склонность к деланному хулиганству. Скорее всего, это выглядело вполне комично: этакий интеллигент-хулиган в поисках уверенности. Но что было – то было.

Думаю, так или иначе каждый сталкивается с чем-то подобным. В конце концов, ничто не ново под луной. И самый простой, удобный и безболезненный шаг – это самоутверждаться за счет своих близких: начинаешь дерзить родителям, демонстрируя свою независимость, а после пускаешься во все тяжкие, влекомый желанием не отставать от своих товарищей, задающих новые ориентиры. Ничего нового и неожиданного в этом нет. В подростковом возрасте каждый через это проходит. Мир становится шире. Надо найти в нём свою пристань. И если раньше от всяких штормов тебя оберегали близкие люди, то, когда тебе семнадцать лет, у них не всегда для этого есть возможности. Слишком далеко от берега ты хочешь уходить. Одна надежда, что в нужный момент навигационные приборы тебя не подведут.

По большому счету, я понимал, что не могу стать таким, как мои одноклассники, чего бы я ни делал. Мы были из разной среды: я вообще не умел плавать, а им не было интересно то, о чем мечтал я.

Кстати, о чем, собственно говоря, я тогда мечтал? Хороший вопрос. Надо бы только вспомнить ответ. Хотя, наверное, он у меня есть.

Пожалуй, больше всего, я мечтал уехать туда, где будет совсем другая жизнь. Настоящая, яркая, интересная. Я толком не знал, где такое бывает. Но где-то ведь она есть. Не то, что рядом с тобой.