"Мы взяли твоего дитенка, Неррити. Если хочешь получить своего наследника целым, то будь хорошим мальчиком и делай, что тебе сказано. Иначе мы возьмем ножичек, Неррити, и отрежем ему кое-что, чтобы убедить тебя. Не волосы, Неррити. Может, пальчик. Или его маленькое мужское достоинство.

Будь уверен. Понял, Неррити? Так что не валяй дурака. Это серьезно.

У тебя есть лошадь, Неррити. Мы считаем, что она кое-что стоит. Шесть миллионов. Семь. Продай ее, Неррити. Как мы уже сказали, мы хотим пять миллионов. Иначе дитенок пострадает. Хорошенький малыш. Ты ведь не хочешь, чтобы он кричал? А он будет кричать от того, что мы с ним сделаем.

Ты задействуешь агента по продаже своего чистокровного. Мы даем тебе неделю. Это семь дней, начиная с нынешнего. Ты предоставляешь деньги в уже имевших хождение банкнотах, не более чем по двадцать фунтов. Мы скажем, где ты их оставишь. Делай как сказано, иначе мы его кастрируем. И пошлем тебе запись. Чик-чик, а потом визг.

И держись подальше от полиции. Если мы узнаем, что ты позвонил легашам, то твоего сыночка упакуют в пластиковый мешок. Хана. Ты даже тела его не получишь. Ничего. Подумай об этом. Так-то, Неррити. Пока".

Голос резко оборвался, и, прежде чем кто-то пошевелился, целую минуту царило глухое молчание. Я раз двадцать слушал записи с требованием выкупа, но всегда, каждый раз это потрясает. Для Неррити, как и для многих родителей до него, это был удар в самое сердце.

— Они же не могут... — выговорил он пересохшим ртом, голос его срывался.

— Могут, — без обиняков ответил Тони, — если мы не сделаем все правильно.

— Что они сказали вам сегодня днем? — спросил я. — Что-нибудь изменилось?

Неррити с трудом сглотнул.

— Н-нож. Это. Раньше он просто сказал — «пять миллионов за ребенка». Я ответил, что у меня нет пяти миллионов... Он сказал: «У тебя есть лошадь, продай ее». Все. Да, еще никакой полиции. Пять миллионов, не обращаться в полицию или мальчик умрет. Сказал, что свяжется со мной. Я начал кричать на него... он просто повесил трубку.

Райтсворт вынул кассету из магнитофона и сунул ее в футляр, затем в картонную коробку — все с преувеличенной осторожностью, в пластиковых перчатках. Сказал, что заберет запись. И что они поставят «жучок» на телефон мистера Неррити. И что они будут работать над этим делом.

Неррити, очень встревоженный, стал умолять его быть осторожным. Насколько я понимаю, человеку, привыкшему хамить, весьма нелегко умолять кого бы то ни было. Райтсворт с важным видом сказал, что будут предприняты все меры предосторожности. Насколько я понял, Тони, как и я, считал, что Райтсворт чересчур всерьез воспринимает угрозы и, стало быть, не слишком блестящий детектив.

Когда он ушел, Неррити, справившись с первыми страхами, налил себе еще джина с тоником, опять со льдом и лимоном. Лед из ведерка он доставал щипчиками. Тони смотрел на него, не веря глазам своим.

— Выпьете? — запоздало спросил он нас. Мы покачали головами.

— Я не стану платить этот выкуп, — ощетинился он. — Во-первых, я не могу. Лошадь все равно придется продать. Коню четыре года, он пойдет на племя. Мне не нужен агент, все уже устроено. Часть доли уже продана, но я вряд ли увижу хоть пенни. Как я уже говорил, у меня долги по бизнесу. — Он сделал большой глоток. — Вы также наверняка знаете, что лошадь для меня это разрыв между платежеспособностью и банкротством. Когда я купил ее однолетком, это был самый удачный день в моей жизни. — Он даже слегка надулся, мысленно похлопав себя по плечу, и мы увидели отголосок той гордости, с которой он, наверное, заказывал себе джин с тоником, подсчитывая свое состояние.

— Разве ваш бизнес, — спросил я, — общество с ограниченной ответственностью? Извините за вопрос.

— Нет:

— Чем вы занимаетесь? — небрежно спросил его Тони.

— Импортом. Оптовые поставки. Одно-два неверных решения... — Он пожал плечами. — Неприятные долги. Фирмы, задолжавшие мне, обанкротились.

Для фирмы моего уровня небольшой спад в деловой активности может причинить чертовский урон. Ординанд все покроет. Все приведет в порядок. Это мой капитал для будущей торговли. Ординанд — это же просто чудо. — Он яростно взмахнул рукой, словно отсекая что-то. — Будь я проклят, если уничтожу всю свою жизнь из-за этих чертовых похитителей!

Вот он и сказал, подумал я. Высказался вслух обо всем, что разъедало его душу с тех пор, как позвонила Миранда. Он не настолько любил своего сына, чтобы пойти ради него на жертву.

— Сколько стоит Ординанд? — бесстрастно спросил Тони.

— Они точно назвали. Если повезет, то шесть миллионов. Сорок акций на сто пятьдесят тысяч каждая. — Он отхлебнул, зазвенел лед.

— А сколько вам необходимо для того, чтобы подправить ваш бизнес?

— Это слишком личный вопрос!

— Если мы собираемся иметь с вами дело, мы должны знать, что допустимо, а что нет, — спокойно сказал Тони.