Добро пожаловать, Лара и Ноа.

Как замечательно, что вы здесь. Вам, наверное, интересно, почему вы такие особенные? Почему вы достаточно хороши для того, чтобы играть в игру? Почему я выбрал именно вас? Ну, если бы я раскрыл все сразу, это не было бы игрой, ведь правда?

Позвольте мне рассказать все по порядку. Я могу долго болтать, когда взволнован.

А я взволнован, понимаете?

Я планировал этот момент всю свою жизнь, вплоть до мельчайших деталей. Я даже изучал ваши черты характера. Как умно с моей стороны, не так ли? Кажется чудом, что вы двое оказались в моих руках. Все это время вы даже не знали, что я был рядом. Но я был. Наблюдал. Ждал.

Своих игроков.

Моя игра довольно проста. Вы не забудете правила, потому что их нет. Но, как делается во всех честных играх, мне нужно дать вам фору. Было бы неправильно, если бы я выиграл, не повеселившись, ведь так? Нет. Конечно, нет.

Семьдесят два часа.

Для меня это особенная цифра. Потребовалось семьдесят два часа, чтобы моя мать истекла кровью. Я порезал ее тело, и раны были достаточно большими, чтобы из каждой вытекала тонкая струйка крови, чтобы мать корчилась в агонии, чтобы молила о смерти. Человеческое тело может творить чудеса: оно пытается выжить, даже когда нет надежды.

Но эта история для другого дня.

У вас есть семьдесят два часа, чтобы подготовиться к игре. Вы можете делать все, что хотите, что угодно. Как только ваши семьдесят два часа истекут, я приду за вами, и, как хорошие маленькие игроки, вы должны будете меня повеселить. Вы убежите. Вы будете прятаться. Вы будете сражаться. Вы попробуете скрыться.

Но не сможете.

Не получится.

Я об этом позаботился.

Я буду охотиться на вас, пока наконец не решу убить вас обоих. У меня большие планы, я много чего задумал, но кое-что я скажу вам сразу. Просто знайте: я люблю играть со своей добычей.

Интересно, как вы используете это время?

Тик-так.

Я бросаю записку на землю и поднимаюсь на ноги.

— Это какая-то шутка?

Ноа смотрит на меня, потом тоже встает.

— Я не знаю. Я не совсем уверен, что готов так просто считать это шуткой. Если семьдесят два часа — это все, что у нас есть, я не буду тратить их на догадки.

— Это шутка! — Я истерически смеюсь. — Кто-то пытается нас разыграть. Ты можешь выйти сейчас, ты нас поймал!

Но ответа нет.

— Серьезно, ау, пора выходить!

Ноа хмурится.

— Пока ты спала, я тут прогулялся, прошел пару километров туда-сюда. Куда бы он нас ни завез, это глушь.

Я поворачиваюсь к нему лицом.

— Это не значит, что это не шутка. Это не может быть реальностью. Это слишком безумно.

Он горько смеется.

— Ну-ка скажи мне, Лара, кому из твоих друзей покажется смешным накачать нас наркотиками, увезти в лес и оставить под холодным дождем?

Черт возьми.

Нет.

Я пытаюсь придумать другое объяснение тому, как мы сюда попали, пытаюсь догадаться, кто мог написать записку, но ничего не получается.

Господи. Какого черта?

— Ноа, должно быть другое объяснение.

Ноа делает шаг вперед, проводя рукой по волосам.

— Когда ты его придумаешь, я с удовольствием выслушаю. А до тех пор я отношусь к этому очень серьезно, потому что точно помню, что нас везли на машине. Тот мужик явно не дружит с головой.

Мой голос дрожит, когда я говорю, так что слова кажутся какими-то рваными:

— Может, это какое-то реалити-шоу или…

Ноа презрительно смотрит на меня.

— Не будь дурой, Лара. Не может быть, чтобы это было реалити-шоу. Нас бы заставили подписать миллион бумажек еще до начала.

— Но этого не может быть! — Я плачу, паника поднимается в груди, сердце колотится так сильно, что я едва могу дышать.

— Видимо, ты не смотришь новости.

Я хватаюсь за голову. Рвота поднимается к горлу, я падаю на колени, и меня тошнит. В желудке почти ничего нет, но что бы там ни было, оно рвется наружу. Я чувствую, как каменный кулак сжимает мое сердце, и едва могу дышать.

— Этого не может быть.

— Я был бы только за, но этот придурок, кажется, считает иначе.

Я смотрю на него, и слезы текут по лицу.