— Черт… — я с досады чертыхнулся. — А если на вашей земле начнет охотиться чужой… ну, гиляк или нивх, к примеру…

Бойцы оживленно закивали, а переводчик прокомментировал.

— Да-да, гиляка такой вора, лезет, ворует…

— Так что вы с такими делаете?

— Открывать пузо и вешать за нога, чтобы висел, а другой видел, что так делать нельзя! — Айн кровожадно ощерился и ткнул пальцем в дерево.

Я облегченно выдохнул.

— На чем вешать есть?

Тайто показал намотанную на пояс грубую веревку из размочаленного лыка.

— Всегда есть.

— Хорошо, — палец показал на трупы. — Вперед. Всех развесить.

— Зачем, отец? — озадачился бородач. — Тогда япона знать, что айна их убивать. Оставить так, зверь кушать, никто не найдет.

— Это ваша земля, а японцы пришли сюда как воры! — выйдя из себя, заорал я на мужика. — Пусть знают, что в лесу их ждет только смерть. Пусть дрожат и боятся каждой тени! Вашу доброту они принимают за слабость. Выполнять!!! Иначе заставлю жрать потроха косоглазых.

Возражений не последовало, айны расторопно приступили к выполнению приказа. Скоро все деревья вокруг нас стали похожи на жуткие виселицы, на которых вниз головой висели мертвые тела с выпущенными кишками.

Офицерика… а офицерика повесили последним.

В его ранце, я обнаружил мешочек с женскими украшениями, на которых виднелись следы засохшей крови. То есть, их либо снимали уже с мертвых, либо срезали с живых.

Так что повис он далеко не сразу. И еще до того, как стал трупом.

— Уже мертвый, говоришь? — я приподнял обухом томагавка безвольно опустившуюся голову.

— У-у-у-ии… — надрывно завыл японец, хлопая веками на пустых глазницах и пуская кровавые пузыри распухшими, потрескавшимися губами.

— Живой что ли? Ну тогда живи… — и кивнул айнам.

Офицера потащили за ногу к дереву, а я неожиданно почувствовал на спине взгляд и резко развернулся, вскидывая маузер.

Но тут же опустил оружие, разглядев в огромных лопухах лошадиную морду.

— Сдаваться пришла? Ну иди сюда…

Лошадка фыркнула, медленно ступая мохнатыми ногами подошла ко мне и доверчиво положила голову на плечо.

— Хорошая, хорошая… — я ласково потрепал ее крупу. — Бедолага, натерпелась видать. Ну ничего, не бойсь, не обижу…

По своему виду лошадка, а точнее кобылка, не была строевой, видимо японцы реквизировали животину у какого-то местного жителя.

Невысокая, но крепкая, мохнатая как медведь, она сразу пришлась мне по душе. Слегка подумав, назвал ее Бабочкой. Почему так? Мне показалось, что когда-то у меня уже была кобыла, которую звали Папильоной, что по-французски означает тоже Бабочка. Но как не старался, ничего похожего в памяти штабс-капитана не нашел. Опять вывихи подсознания? Черт, так и рехнуться недолго.

Назад возвращался верхом. До предела нагруженные добычей, но абсолютно счастливые айны топали следом.

Сам не блистал настроением, но грустным точно не был. Начало положено. И путь я выбрал совершенно правильный. К чему он приведет — бог весть. Но останавливаться я не собираюсь. Карафуто, говорите? Хрен вам на воротник, а не Карафуто. Сахалином был — Сахалином и останется. По крайней мере, пока я живой.

Добравшись до заимки, забрал содержимое сундука, частью нагрузив личный состав, а частью навьючив лошадку. Бабочка сердито зафыркала, но дополнительный груз потащила без особых усилий.

К вечеру мы уже были у Пиленги.

Первой к нам выскочила Мадина, с разбега прыгнула мне на руки и крепко прижалась к груди. Послышались сдавленные рыдания.

— Ну что ты, не надо… — я взлохматил ей волосы и повернулся к кобылке, которую вел на поводу. — Знакомься — это Бабочка. Бабочка — это Мадина.

Кобыла фыркнула и немедленно ткнулась сухими шершавыми губами в щеку девочки. Мадина последний раз всхлипнула и громко рассмеялась.

А я краем глаза заметил Майю.

Девушка не отрывала от нас глаз и счастливо улыбалась. Впервые все время нашего знакомства.

Но заметив мой взгляд, тут же согнала улыбку с лица.

Н-да…

— Однажды к людям приехать повозка. Ей править очень черный-черный человек… — Тайто сделал страшные глаза, — а в самой повозке стоять клетка с белым-белым, пушистый медвежонка. Медвежонка горько плакать, а черный человек весело смеяться… — айн отхлебнул из фляги саке, громко икнул и продолжил. — Люди стали спрашивай: что надо делать, чтобы ты отпустить медвежонка, а черный человек продолжал смеяться и говорить: надо чтобы кто-нибудь отдал свой глаза. Конечно, никто не хотел отдавать свой глаза и только одна девочка, ее звали Айна, согласиться. Черный человек опять страшно смеялся и исчезла, а девочка сразу стал слепым. Совсем слепым. Айна из страха заплакать, людь стала жалеть ее, но никто не знать, как ей помогать, а потом все ушли и бросили девочка. Остался только пушистый белый медвежонка. Она дал Айне веревочку и стал водить ее по лесы и горы. А потом все смотреть, что они уже на небе. А в тех местах, где ходить медвежонок и девочка, стали жить добрые и сильные люди, которых звали айны. Так появился мой народ. Красиво, отец, правда?