— Привет, незнакомка, — улыбается он мне.

— Король Малаки из Толки, — отвечаю я, показывая пятьдесят евро, которые почти десять лет назад дал мне отец Доэрти, и засовываю их мужу за пояс, как стриптизеру.

— Ты — четыре сезона, Рори. И я обещаю зимой быть твоим пристанищем. Летом согревать. Весной влюбляться в тебя заново, словно мы впервые встретились. А если осенью ты упадешь, обещаю всегда тебя поднимать.

Все взрываются аплодисментами и свистят, а я покрываюсь мурашками. Чувствую себя любимой. Желанной. Непобедимой.

— Споешь мне песню? — спрашиваю я.

— Что бы вы хотели услышать, мисс Ротшильд?

— Удиви меня. — Я прикусываю губу, ни капли не удивляясь, что он помнит все детали нашей болтовни с тех времен, когда мы практически были детьми.

Он отпрыгивает на свое место, совсем как десять лет назад.

Опускает голову и косится на меня с улыбкой, говорящей «сегодня вечером я тебя трахну». И сейчас я в это верю так же, как поверила девять лет назад.

Открывает рот и начинает петь песню моего отца «Колокольчики Белль».

И, впервые слушая ее и зная, что песню написал Глен, я чувствую лишь удовлетворение и умиротворенность.

Ни боли. Ни стыда. Ни гонки за финальным объяснением.

Потому что кем бы Глен О’Коннелл ни был, но он привел меня к любви всей моей жизни. В мой новый дом. В место, где я важна. Где зарабатываю тем, что снимаю малышей, а не гоняюсь за одурманенными коксом гламурными звездульками и изворотливыми домогающимися боссами. Где время от времени мотаюсь в Северную Ирландию, чтобы повидаться со своим сводным братом Тэроном, положить свежие цветы на его могилу и рассказать истории, которых у меня не было, когда я жила в Америке.

Кэт я тоже навещаю.

Я даже навещаю папу. Да, удобно, что все они похоронены на одном кладбище.

Я помню, когда Мал убежал в ванную, Кэтлин сказала, что никогда не примет моего ребенка, но мне повезло воспитывать ее дочку, а это самое ценное.

И когда Мал смотрит мне в глаза, а люди выкрикивают, свистят и смеются, потому что до одурения ясно, о чем он думает, пока поет эту совершенно невинную рождественскую песню, Тэмсин умирает от стыда и машет пакетом со своими новыми сапожками. Она говорит слова, которые я никогда не надеялась от нее услышать:

— Мам, пап, уединитесь!

В эту минуту я не горю.

Не чувствую ледяного холода.

Только… совершенное тепло.

Пятнадцать лет спустя

Мал

Я не буду сегодня душить своего ребенка.

Я не буду сегодня душить своего ребенка.

Не буду…

— Пап! Кики сказала, что я недостаточно высокий для баскетболиста. — Сидя сзади, Грейсон пихает локтем свою сестру, Кэтлин. Я развязываю галстук-бабочку (бабочку!), отъезжая от нашего шикарного дома (угу, это вы тоже верно расслышали) по направлению к Дублину, на свадьбу моей дочери Тэмсин.

— Ну, твоя сестра права, — вставляет Рори и, стараясь успокоить, сжимает мое бедро.

Слушайте, мне вполне нравится парень, за которого выходит Тэмсин. Он не похож на серийного убийцу, мужа-насильника, болельщика «Манчестер Сити». Мне просто не по себе вручать мою малышку другому мужчине.

Я не в буквальном смысле, разумеется. Тэмсин печется обо мне сильнее, чем я о ней. Но отпуская своего ребенка, переставая быть самым важным мужчиной в жизни дочери, чувствую что-то бесповоротное.

— Это выговор! — машет руками Грейсон.

— Оговор, дурак, и ты ошибаешься, — фыркает Кики.

Имя Грейсон немного похоже на «Глен», но отдаленно, чтобы всем нам было комфортно его произносить. Кэтлин притом названа в честь моей первой жены и сестры Рори с целью почтить ее память. Это самые несносные двенадцатилетние дети на свете. Даже мои братья, сестра и мать не в силах справиться с их дерзостью. Сказав с Рори «да» (снова), мы решили попробовать родить Тэмсин сестренку или братишку. Хорошо, что мы были подготовлены к тому, что жизнь нелегкая штука. После двухлетних безуспешных попыток мы сделали выбор в пользу ЭКО. И, представьте себе, теперь у Тэмсин и брат, и сестра, и оба задиры.

— Ты вечно ей с рук все спускаешь. Это ужасно нечестно.

— Зато честно, что у тебя лицо некрасивое, — парирует Кики.

— Ну хотя бы не уродливое, — невозмутимо отвечает Грейсон.

— Но и остроумием ты не блещешь. — Кики скрещивает на груди руки и ехидно улыбается.

— Она выиграла. — Я пожимаю плечами, постукивая пальцами по рулю, и чувствую, как моя прекрасная жена многозначительно сильнее сжимает мою ногу. — Что? Она лучше отбивает удар. Я уважаю хорошую провокацию.