— Но твой дед знает, — стоит на своем Рори. — Почему он утаивает от меня правду?

— Чтобы защитить? — Я вытаскиваю туристический журнал и с притворным интересом листаю его.

Мысленно представляю, как громко орут красные сирены: «Черт, черт, черт!». Маленькие Малы бегают по кругу и дерут на голове волосы.

Она нас спалила! Кто-нибудь, помогите!

— Я спрошу у него. — Рори отстукивает пальцами по колену и грызет губу.

— Спроси.

Она смотрит на меня с подозрением. Думаю, Рори знает, что я в курсе, и невозможность быть с ней до конца откровенным меня убивает. Как бы хотелось мысленно передать ей, что скоро я все объясню. Что все постепенно. Что она еще не все обо мне знает, и сначала ей действительно нужно понять, а потом принимать решение.

Все мы щадили юную американку с рюкзаком за спиной, с камерой и с обреченной на провал мечтой.

Я спал с Рори, целовал, обещал жениться и похитил все ее секреты, но сам не рассказал единственную заветную правду, ради которой она проделала весь этот путь в Ирландию.

Рори захлопывает рот, потом снова его открывает:

— Ты не рассказываешь, на чей день рождения ходил, и отказываешься поделиться слухами про меня. Ты не разговариваешь о смерти Кэт. Покажи хотя бы песню, чтобы я сняла ее для своего проекта. Кстати, у меня все получается. Спасибо, что спросил.

Я прекрасно понимаю, как, должно быть, мучительно ей жить в Толке.

Люди либо ненавидят Рори, поскольку из-за нее была позабыта Кэтлин, либо жалеют, поскольку из-за нее случилась с Гленом та беда. Рори — единственная, кто всерьез воспринимает этот проект, беззащитна рядом со мной, чудовищным козлом, и этим самым Ричардсом.

Я отрываю задницу от кресла и, вытащив из заднего кармана блокнот, протягиваю ей. Рори открывает на первой попавшейся странице и плавно скользит зелеными глазами по тексту, строчка за строчкой. Беззвучно шевеля губами, она читает слова.

Он зовет тебя «любимая»,

А я — «дорогая».

Ты твердишь, что счастлива.

А по мне — гибнешь, утопая.

Мы слишком много наобещали.

Теперь я думаю, едва ли ты это помнишь.

Звони в прессу,

Ты в замесе.

Из-за тебя я впал в чертову тоску,

Пока все укреплял, вычищал, приукрашивал и исправлял.

Когда ты заметишь этот знак? Я устал.

Он зовет тебя «любимая»,

А я — «дорогая».

Ты твердишь, что спасена.

А по мне — на месте застряла.

Хочешь правду — крепко целуй

Или хотя бы не протестуй.

Рори отдает мне блокнот и отворачивается к окну. Небо серое и неясное.

— Я выясню правду, Мал. Обязательно. — Она не упоминает текст, который только что прочитала.

В груди сжимается. Я реально недооценил, как крепко вцепился в нее пижон. Или может, дело не в нем самом, а в суждении о нем. В суждении обо мне. Возможно, Рори не заводит идея встречаться с придурком, которые последние десять лет зарабатывал себе на жизнь песнями о ненависти к ней.

Мы смотрим в разные стороны.

— Моя правда не должна зависеть от обстоятельств, — шепчет она.

Я делаю глубокий вдох.

— Как и твои обещания.

***

Когда наш самолет садится на Крите, Ричардс уже вернулся со Спиналонги и закатил вечеринку в президентском люксе. Перед этим он оповестил в твиттере о своем приезде в город, и кучка одержимых рок-звездой обвалила стеклянные двери отеля, осколки которых теперь валялись по всему лобби. Потом Ричардс отправил кого-то из своей команды выбрать самых сексапильных фанаток и пригласил их в люкс, вынудив на входе оставить мобильники.

Мы с Рори заходим в номер и видим, как Ричардс трахает пальцем попку одной девушки, а другая делает ему минет. От такого зрелища Рори, естественно, закатывает глаза и, вылив себе на ладонь антисептик, передает его мне. Я качаю головой.

— Не хочу мыть руки до тех пор, пока они снова не окажутся на твоем теле.

— Ты хочешь сказать «никогда»? — сухо уточняет она.

Я улыбаюсь ей. Иногда мы что-то говорим, ведь считаем, что так будет правильно. Именно так Рори сейчас и поступает. Думаю, мы оба понимаем, что случившееся повторится и скоро.