Стах взглянул мне в глаза, что то теплое мелькнуло в уцелевшем глазу, или это мне показалось.

— За это не благодарят. — серьезно ответил он.

И крепко пожал мою руку.

— Отлежись, сейчас где-либо, а как кто-либо из слуг поедет во дворец, отправишься с ним. — велел я.

— Ясо своими поеду. — ответил степняк упрямо.

— Тебе принц что сказал? Значит поедешь. — начал сердито выговариватьодин из конюхов, кажется его зовут Садор, и именно у него был нож.

Стах так глянул на говорившего, что я сразу понял, никуда он не поедет, сделает все по своему.

— Ладно, поступай как знаешь. — сдался я- Приведи себя в порядок и меньше попадайся на глаза гостям. Да, и уберите рысь куда-нибудь.

Парни разделились, Садор повел Стаха к лошадям, а остальные дружно потащили рысь прочь, в сторону леса.

Я оглядел поляну, никто ничего пока не заметил, все произошло слишком быстро и в стороне ото всех. Собравшаяся компания продолжала веселиться. То тут, то там слышался задорный смех. Ко мне подбежала Княжна.

— Леолан, ты куда пропал? Все веселятся, а тебя нет.

На лице девушки играл румянец, глаза её весело блестели, вся она была счастливая и беспечная, я не мог не залюбоваться ею. Ирими крепко обхватила мою руку своей ладошкой и повела меня к остальным. Я изо всех сил старался казаться веселым, но постоянно ловил на себе неприязненные взгляды неприятной троицы. Вот интересно, кто их пригласил?

— Ты не знаешь, чьи это кавалеры? — спросил я невесту и украдкой указал на интересующую меня троицу.

— Не знаю, я спрошу у девочек, но только чуть позже. Хорошо? Пошли сначала потанцуем. — ответила моя девушка.

Чуть позже, когда Ирими убежала с подругами, я решил пойти и узнать как дела у Стаха.

Найти его было не трудно, он сидел на раскладном табурете, возле Ворона, он уже смыл с лица кровь, травмированный глаз наливался фиолетовым цветом.

Мои мучители приволокли меня темницу, и бросили в кучу полусгнившей соломы. Все тело болело, не хотелось двигаться. Уж чего- чего, а пытать они умеют. Хранители очень хотели, что бы я назвал хоть одного из конюхов, что пришли ко мне на помощь осенью, когда я застрелил рысь. Не знаю, зачем им эти парни? Они-то чистокровные лесные эльфы. Но делали они это как-то без особого старания. Когда я попал к ним прошлый раз, то мне ни разу не дали провалиться в забытье от боли, в этот же раз мне позволили потерять сознание не единожды. Им просто было нужно, что бы на моем теле, перед казнью, остались следы их работы. Судьба мне известна, завтра казнь, за покушение на жизнь наследника. Видимо, крепко он головой стукнулся, раз потерял сознание. Когда я увидел это, то понял, что хранители уже живым не выпустят. Прыгать в окно? Я хотел так, по крайней мере, может быть разбился бы, но не успел. Меня оглушили быстрее. После этого я уже не сопротивлялся, просто берег силы, и они мне ой, как пригодились.

Медленно и осторожно двигаясь, я попытался лечь удобнее, но ничего не получалось. Били меня на славу, мастера своего, так сказать, дела — болело все и везде. Как ни ляжешь — мучение. Впрочем, сейчас боль для меня означала одно — я пока что жив. И мне предстоит самая долгая, и в то же время, самая короткая ночь в моей жизни…

Мы, эльфы, если не погибнем в бою или на охоте, можем дожить до ста пятидесяти — двухсот лет, везучие обязательно доживают, а ко мне боги сурово отнеслись. Всего двадцать два, я не прожил даже четверти положенного, а уже приходится о смерти думать. И не в бою, не на охоте, а позорной казнью.

Говорят, в такие минуты перед глазами проходит вся жизнь. Не знаю, как у других, а я вспомнил маму, Налию. Она у меня белошвейка. Родичи говорят, что сама Богиня Савира ей иглу подарила. Мамина работа всегда пользовалась большим спросом. Сколько себя помню, почти все свободное время она что — то шила. Мне нравилось смотреть как, она работает, как тонкие пальцы ловко держат оструюиголку. Кажется, мама просто водила ею по ткани, а готовые вещи сами собой выходили из рук. Часто она напевала за работой, в голос-то у нее ой, какой красивый! Бывало, сяду на минутку — а уже темнеет, — заслушался. Мне казалось, что мама знает все песни на свете. Она могла петь очень долго и ни разу не повториться. Самое первое мое воспоминание — она сидит у окна, чтоб светлее, в домашнем платье любимом, изумрудно-зеленом. Густые каштановые волосы заплетены в толстые косы, одна спадает на грудь — другая перекинута на спину.Я рядом, на полу, играю солдатиками, которые вырезал отец. Мама шьет и поглядывает в мою сторону, ласково улыбаясь. Я прошу ее спеть песенку и она охотно запевает. Убаюканный любимым голосом, я незаметно засыпаю. Я бы все сейчас отдал, чтобы хоть краем уха услышать мамин голос…

Потом мысли переключились на парней из конюшни. Я почти не помню, как они меня встретили, когда принц отправил меня ухаживать за лошадьми. Помню, что старался не попадаться другим работникам на глаза, попросту прятался в денниках, чистил, кормил коней, убирал, лишь бы никто не видел меня и не трогал. Постепенно я стал замечать окружающих, перестал прятаться, если кто-то подходил. В конюшне от меня требовали полной отдачи. В начале я старался, боясь наказания, после — потому, что это просто нужно было делать. Может быть,поэтому парни не били меня, иногда помогали, если Ниэлон не нагружал их другими поручениями. А как они кинулись защищать меня…

Утро застало за невеселыми думами. Пришли безмолвные охранники, не особо церемонясь, заковали руки и ноги в тяжелые цепи, непонятно зачем — я и так еле двигался. Единственное, что я мог сделать стремительно, это рухнуть на сырой и грязный тюремный пол, что я и проделал. Охранников это не особо озадачило, они просто схватили меня под руки и поволокли во двор, там, с той же заботой, бросили в повозку, и я отправился в своё последнее путешествие.

Стоял легкий морозец, сыпал снег, было тихо-тихо. От холода ли, от бессонной ночи или от мыслей о предстоящей казни все мое тело тряслось так, что даже цепи позвякивали.