— Сыновья у нее погибли, может, руки на себя наложила. Нет, не верю.

— Интересно! — многозначительно произнес инструктор.

Наконец он дозвонился к секретарю райкома:

— Алло! Докладывает инструктор Алимханов… Неприятность в Цахкоме. Исчезла Дунетхан. Вот так! Нет ее в ауле. Искали всюду. Попытаюсь установить причины. Сейчас… На, с тобой хочет поговорить товарищ Барбукаев, — инструктор передал трубку Тасо.

Неприятно было слышать голос Барбукаева, но что поделаешь: бригадир отвечает за поступки аульцев.

— Слушаю, — отрывисто проговорил Тасо в трубку.

Не поздоровавшись, Барбукаев спросил, почему ему не доложили сразу.

— В суматохе забыл…

На другом конце провода щелкнуло, и Тасо, прежде чем повесить трубку, задумчиво посмотрел на нее.

— Ну что? — спросил инструктор.

— Ничего.

— Подозрительно. Загадочно. Исчез человек! Она же не иголка. Странно.

Тасо выжидательно посмотрел на инструктора: на что он намекает?

— Очень подозрительно все это.

Тасо шагнул к столу и положил руку на плечо инструктора, придавил. Попытался инструктор сбросить руку, но Тасо надавил еще сильней.

— На что ты намекаешь? — побагровел он.

— Это тебе лучше знать, — поднял голову инструктор.

Перед глазами Тасо пошли круги, но он сумел устоять на ногах, отдышался и вышел.

А в полдень кто-то пронесся по аулу с воплем.

— Пожар!

Люди высыпали из саклей.

— К кошарам!

Мигом тревога выплеснула народ за аул.

Когда прибежали к кошарам, то все было кончено.

Над голыми закопченными каменными стенами стоял едкий дым.

Не сразу увидели Тасо. Он лежал у стены лицом вниз. Его подняли: кожанка на груди обгорела, на щеке кровоточила глубокая ссадина…

Вечером в Цахкоме появился милиционер и увел с собой бригадира. Всем аулом провожали, а Дзаге на прощанье обнял его, чего до сих пор за ним не водилось.

— Рассказывайте, — коротко произнес Барбукаев и взялся за голову.

— Что?

— Ротозей.

Тасо в упор смотрел на секретаря.

— Вот… Товарищи! Свою безответственность не желает признать, — воскликнул Барбукаев.

Морщины разрезали лоб Тасо, губы сурово сжались.

— Тут кое-кто еще пытается защитить его! Есть предложение исключить Сандроева из рядов ВКП(б).

Сказав это, секретарь пристукнул кулаком по столу.

Ударило в затылке, как будто чем-то тяжелым, голова стала свинцовой, и Тасо подпер рукой подбородок.

Снова удар в затылок, теперь еще сильней.

— Зачем же спешить, не муку мелем, — проговорил заворг.

Тасо удивился, что не сразу заметил его, сидевшего в полутемном углу кабинета.

Заворг поднялся, скрестил пальцы на чуть впалой груди.

— Мы решаем судьбу коммуниста… Не понимаю…

Барбукаев поднял на него взгляд:

— Кошары сгорели! Ягнята под небом остались.

— Но Сандроев не поджигал кошары. Чабаны оставили костер…

— Садитесь! Члены бюро разберутся без вас.

— Понятно, — произнес заворг и сел.

Секретарь положил на стол руки и уперся взглядом в Сандроева.

— Вы знаете, где ваш сын?

— На фронте! — резко ответил Тасо. — Добровольцем ушел. Разве вы не слышали об этом? По-моему, вы лично пожимали ему руку.

— Нам стало известно другое.

Барбукаев зачем-то передвинул чернильницу:

— Помню, вы приходили в райком и сказали, что он пропал без вести. Так?

— Память у тебя хорошая. Если мой сын жив, то он воюет! — сказал резко Тасо, хлопнув по столу ладонью. — А к тебе я приходил как к товарищу.

Секретарь пристально рассматривал Тасо: «Долго же ты прикидывался честным человеком, а сам не смог вырастить из сына патриота. Проглядел. Разве это не предательство интересов Родины. И что, если бы все мы, коммунисты, были бы такими безответственными, как Тасо? Считай, Советская власть погибла бы… Других поучал, критиковал с пеной у рта».

— А у нас есть сведения, что Буту Сандроев бежал с фронта, — нарушил тягостное молчание Барбукаев, — и скрывается в горах.

У Тасо похолодело в груди, но растерянность скоро прошла, он поднялся со своего места и посмотрел на Барбукаева, как бы спрашивая: «Ну, а ты поверил этим сведениям?».