Эта хроника — ее ведь нет, правильно? Это ведь просто образы, зарисовки черной ручкой на потрепанной бумаге, это вечный ветер через дырки в палатке, это дыхание спящих уставших людей, возле каждого из которых лежит рядом старый автомат, ломающаяся разваливающаяся техника, только при великом оптимизме называемая автомобильной, это трэш и война, постоянная грязь, мокрые ноги, низкие потолки блиндажей, дымящие немилосердно буржуйки, садящиеся волонтерские рации, это дождь и иногда снег. Это те секунды, когда принимаешь решение за себя и вон за тех парней, это постоянный крик.

— У меня, блядь, в роте некомплект шестьдесят процентов!

— И у нас.

— А где у вас?

— Где, где… в стране! В стране, блядь, у нас некомплект! Хер его знает, куда про.бались еще тридцать тысяч мужиков! Хроники не получаются. Есть только это — пальцы, буквы, ужасные фотки, в голове стучит «не забыть, не забыть, не забыть…» и провалы в сон.

А сон… сон это так же сумбурно, как и эти тексты. Так же мало, тепло и о нас.

Задувает ветер через дверь в палатке, кутаешься в спальник, не можешь вынырнуть из сна толком, и знаете — иногда кажется, что именно сейчас кто-то с той, трехцветной стороны скажет в свою рацию:

— Оту палатку укропов видишь?

— Вижу.

— Да-вай.

Бах. Бах.

А войны не было. Они пофырчали моторами часа полтора, попугали нас — и все. Мы прождали их до половины первого, получили свою ежевечернюю порцию мин, плюнули, покурили, ковтнули по пятьдесят и пошли спать. Я с важным видом объяснял всем, что это потому, что такой вот умный и решительный я привез новую «дашку» и бэка, и вообще, где бы вы без меня были. Мне резонно ответили, что без меня все были бы там, где и сейчас — в армии, и вообще, армия без меня столько времени провела, что с успехом и дальше жила бы без одного младшего сержанта.

Восемь утра.

Я озябшими пальцами расстегиваю спальник, вбиваю ноги во влажные комки желтой грязи, когда-то бывшие рыжими Таланами и, не зашнуровывая, плетусь к выходу. Пинок, незапертая дверка открывается в мокрое грязное безумие. Грязь. Везде и постоянно — грязь. Нестрашно, если смотреть изнутри кунга, и мерзко во всех остальных случаях.

— Ну, шо там?

— Донбасс.

— Аааа мля. А, ну это… перезагрузись. Попробуй еще раз.

— Ща. Ресет, бля. — Я закрываю дверь в кунг и снова распахиваю ее. — Не помогло.

— Бляаааа…

— Грязь ждет нас, Люк Скайуокер.

— Ох… Зачем ты мне это сказал?

— Доброе утро, о мой героический сокамерник. Ты все еще в армии, и я безумно рад говорить тебе это каждое утро.

— Тебя когда-нибудь сожгут за твой длинный язык.

— Судьба бережет меня для гильотины.

— Судьба бережет тебя для жертвоприношения на терриконе во славу преподобного комбата.

— Не поминай всуе. А то приедет…

Накаркал.

Спустя полчаса.

— Танцорчик, ты шо? А где флаг? — Славян стоял возле кунга, покачиваясь с пятки на носок, и с интересом рассматривал нашу обитель.

— Еще не поставили. Сделаем, сегодня, — смущенно сказал Вася и оглянулся.

Військовослужбовці, призвані за мобілізацією, при виде поднимающегося по нашей Мейн-стрит комбатского джипа, все как один произвели операцию, в солдатской среде носящую название «начальник приїхав». По-человечески говоря — они так быстро и талантливо рассосались в окружающем пейзаже, что я аж залюбовался. Я не свалил — мне было интересно. Приезжающий комбат, к которому мы прикомандированы, должен рассказать что-то интересное, а я до интересного страсть какой любознательный.

— Бігом зроби, бо так же ж нельзя. Так, шо у тебя тут? Шо надо?

— Бревна, триста штук. Скобы, шестьсот. Гвозди. Пленка. Доски. Всего и побольше, — тут же сказал командир. — И воды технической. И хлеба.

— Так. Вода завтра, хлеб сегодня. Больше нема них.я. Но я тебе все равно помогу. Вот ты сопротивляешься — а я тебе помогу, — Славян уткнул палец в живот Васе, — я тебе помощника дам. Скоро. Вот прям сегодня.

— Какого? — недоуменно спросил ошеломленный напором Вася.

— Увидишь, — ответил Славян и сел в машину. — Все, давай. Жди. Срака Новороссии.

Машина сдала задом, чуть не проехав по кравшемуся зачем-то по обочине Кирпичу, с хрустом вывернулись колеса и джип стартанул вниз по дороге. Я с сожалением посмотрел на Кирпича. А счастье было так возможно. Если бы Славян его придавил — сколько бы проблем с нашей шеи свалилось бы разом… Я покосился на хвостовик ОГ-15, торчавший из склона аккурат рядом с кунгом, и вздохнул. Опять подул ветер.

— Николаич, — окликнул я Васю, — или жрем сейчас, или никогда.

— Какие великие слова, — восхитился командир, — надо их запомнить. Прям твой девиз.