- Ты знаешь, чего мне это будет стоить?!..

Земля в буквальном смысле содрогалась под ногами оттого, что деревья продолжали падать с глухим стоном на землю безмолвными великанами, цепляясь друг за друга, и этим самым создавая целую цепочку смертей. Но я не боялась быть похороненной под древесными великанами, глядя только в глаза зверя, в зрачках которого бесновалась красная точка его эмоций, что вырывались этим страшным голосом и жаром огромного напряженного тела.

Я смотрела только на него и впервые не боялась.

Теперь я видела в нем человека, который за всей своей звериной несдержанностью, силой и яростью, чувствовал тонко и остро, возможно, не в силах выразить все это словами, и выплескивая именно так – необузданно, яростно, разрушающе…

– Я не знаю, - прошептала я, осторожно вытирая слезы с мокрых ресниц, и уже не сомневаясь, что он услышит и поймет.

Зверь выдохнул тяжело и протяжно, покосившись на меня недоверчиво и злобно, но постепенно красный огонек в его зрачке стал угасать, как и тело перестало напрягаться хаотично и резко, словно каждая тугая выпуклая мышца взрывалась под гладкой горячей кожей.

– Я ничего не знаю о тебе и о том, что сделал мой отец. Я росла рядом с ним и всегда считала его героем, который борется за здоровье человечества, не подозревая о том, какая страшная и немыслимая правда кроется за этими сладкими речами …

В груди было больно, когда я впервые сказала вслух то, что мучило меня, прожигая дыру в сердце. Вот только легче от этого не стало…боль и отчаянье этого зверя были и во мне. Пусть не такие обжигающие и пламенеющие, но было ощущение, словно я иду по острым осколкам босая, оставляя за собой кровавый след.

Это были мои разбитые вдребезги розовые мечты об идеальном отце. Мой рухнувший мир.

Мое беспечное детство, в котором меня никогда не пускали в лаборатории под сотнями предлогов, отвлекая новыми игрушками и походами в Диснейленд, отчего теперь становилось тошно и жутко до ядовитой желчи в пустом желудке, ведь пока я была счастлива и обласкана, кого-то мучили и не выпускали на свободу ради каких-то сомнительных целей.

Это было сложно принять за один день.

Важнее было то, что теперь я видела ситуацию иначе и верила…уже не отцу.

А ему – Франкенштейну.

– Я не хочу причинять тебе боль, - прошептала я твердо, едва сдерживая слезы, оттого, что понимала очень ясно, что само мое присутствие ему неприятно и противно, как маленькой и глупой части того мира, который сделал его именно таким.

Мне тоже было больно. За него.

Я бы хотела обнять его сейчас, касаясь губами каждого шрама на теле и этим извиняясь за то, что произошло с ним, если бы только знала, что ему это не будет противно, начиная замечать, что мужчина постепенно успокаивается, и смотрит на меня теперь пристально, но явно слегка растерянно.

Ему нужно было время, чтобы окончательно прийти в себя.

Чтобы его злость и ярость на меня, обстоятельства и весь этот несправедливый мир поостыли, как живая раскаленная лава на земле, которая должна стать черным камнем, забирая с собой все то, что он не мог сказать.

Поэтому я продолжала стоять на своем месте в окружении разломленных деревьев – тихая, раздавленная и совершенно выжатая этим сумасшедшим днем – осторожно, но уже без испуга глядя на то, как мужчина тяжело опустился на один из свежих пней, вдруг закрывая свои удивительные глаза и замирая на месте.

Зверь успокаивался в теле, выплеснув все эмоции и сворачиваясь в уголках этого огромного сильного тела, когда я пыталась понять каким же он был на самом деле: бешенным зверем, который не знал жалости и пощады, облаченным в человеческий вид? Или неким Халком – гениальным ученым, который стал таким вот двойным по воле несчастного случая, который уже не мог вырываться из лаборатории в силу своей необычности? Ведь едва ли истинный зверь знал что-либо о Трое!

– Сможешь найти на мне этот микрочип?

Он даже глаз не открыл.

Но теперь его голос звучал иначе – более мирно и – не извиняясь, нет – но словно он не хотел того, что я стала свидетелем его боли и ярости, которая выплеснулась сейчас так бурно и масштабно.

– Я попробую, - тихо отозвалась я, не сразу двинувшись вперед и почему-то в эту секунду смутившись.

Было странное ощущение, что, между нами, только что произошло что-то очень важное.

Словно две надломленные души поделились друг с другом своими переживаниями, касаясь лишь кончиками своих крыльев, но и этого было достаточно, чтобы между ними появилась тонкая, невесомая серебреная нить, как свет луны – настолько робкая и хрупкая.