– Кстати, его уже освободили?

Худое лицо Небе приняло страдальческое выражение.

– Нет еще.

– Я знаю, тот факт, что на самом деле он никого не убивал - всего лишь незначительная деталь, но не кажется ли вам, что его давно пора выпустить? Остались же еще какие-то нормы, а?

Он встал и, обойдя стол, остановился передо мной.

– Тебе это не понравится, Берни, - сказал он.
– Так же как и мне, но...

– Вы хотите сказать, что случай этот - не исключение? Я так понимаю, в уборных не вешают зеркал только по той причине, чтобы никто не мог посмотреть себе в глаза. Его не собираются освобождать, да?

Небе присел на край стола, сложил руки на груди и какое-то мгновение рассматривал носки своих ботинок.

– Боюсь, дело обстоит еще хуже. Он мертв.

– Как это произошло?

– По официальной версии?

– Послушаем, как она звучит.

– Йозеф Кан покончил счеты с жизнью в момент умопомрачения.

– Представляю себе, как это будет восприниматься. Но вы ведь знаете правду?

– Я не знаю ничего определенного.
– Он пожал плечами.
– Назовем это догадкой, основанной на изучении информации. Я что-то слышал, что-то читал и, поразмыслив, могу сделать несколько выводов. Естественно, как рейхскриминальдиректор я имею доступ ко всевозможным секретным указаниям министерства внутренних дел.
– Он достал сигарету и закурил.
– Обычно они скрываются под всякого рода нейтральными бюрократическими названиями. В настоящее время многие выступают за создание нового комитета по изучению очень опасного конституционного заболевания...

– Вы имеете в виду заболевание, от которого страдает вся страна?

– ...с целью создания "позитивной евгеники, в соответствии с указанием фюрера по этому вопросу".
– Взмахом руки, держащей сигарету, он показал на портрет, висевший за его спиной.
– Прочитав фразу: "...в соответствии с указаниями фюрера по этому вопросу", каждый понимает, что нужно взять затертый томик его книги, где говорится, что надо использовать все доступные медицинские средства, дабы не допустить того, чтобы физически неполноценные и психически больные создавали угрозу здоровью будущих поколений арийской расы.

– Что же все это означает, черт возьми?

– По-видимому, то, что этим несчастным просто не разрешат создавать семью. Впрочем, в этом есть определенный смысл, правда? Если они не способны обслуживать себя, смогут ли они воспитать детей?

– Однако не похоже, чтобы это удержало лидеров "Гитлерюгенда" от обзаведения потомством.

Небе фыркнул и вернулся за свой стол.

– Тебе придется последить за своей речью, Берни, - сказал он, но я видел, что ему понравились мои слова.

– Итак, вернемся к нашим баранам. Дело обстоит следующим образом. Целый ряд заявлений, если хочешь - жалоб, поступивших недавно в Крипо от родственников людей, содержащихся в определенных заведениях, вызвал у меня подозрение, что некоторые виды убийств, совершающихся из соображений милосердия, уже неофициально практикуются.

Я наклонился вперед и зажал пальцами нос.

– У вас бывают головные боли? У меня бывают. Они начинаются от запахов. Очень плохо пахнут краски. И формальдегид в морге. Но самый мерзкий запах это запах отхожих мест. Знаете, Артур, я думал, что знаю все отвратительно пахнущие места в этом городе. Но это заведение пахнет так, как будто дерьмо, пролежавшее месяц, поджарили вместе с прошлогодними яйцами.

Небе выдвинул ящик стола и вытащил бутылку и пару стаканов. Не говоря ни слова, наполнил их.

Я опрокинул в рот свой стакан и подождал, пока огненная жидкость согреет то, что осталось от моего сердца и желудка. Потом кивнул, и он налил мне еще один стакан. Я сказал:

– Как раз тогда, когда думаешь, что хуже уже быть не может, выясняется, что дела обстоят куда отвратительнее, чем ты думал. А потом становится и вовсе скверно.
– Я выпил второй стакан и повертел его в руках, изучая дно. Благодарю, что сказали мне правду, Артур.
– Я заставил себя подняться.
– И спасибо за утешение.

– Пожалуйста, сообщай мне, как у тебя пойдут дела с подозреваемым, сказал он.
– Подумай, может быть, стоит поручить двум твоим ребятам поработать с ним? Один будет изображать доброжелательного следователя, другой - жестокого. Никаких грубостей, просто немного старомодного психологического давления. Ты знаешь, что я имею в виду. Кстати, как у тебя складываются отношения в группе? Все нормально? Надеюсь, никаких обид или чего-нибудь в этом роде.

Конечно, можно бы сесть и говорить о моих претензиях столько времени, сколько обычно продолжается съезд нацистской партии, но я знал, что он не захочет слушать. Я знал, что в Крипо есть сотни полицейских, которые гораздо хуже тех троих в моей группе. Поэтому я только кивнул и сказал, что все в порядке.

Но у дверей кабинета я остановился и совершенно автоматически, не задумываясь, произнес два слова. Я произнес их не потому, что так требовалось, и не в ответ на чьи-то слова (тогда я мог бы оправдаться тем, что я просто ответил, боясь обидеть человека). Нет, это я произнес их первым:

– Хайль Гитлер!

– Хайль Гитлер!
– пробормотал Небе в ответ, не поднимая головы от листа бумаги. Он что-то начал писать и поэтому не видел выражения моего лица. Не могу сказать, каким оно было. Но, какое бы выражение ни застыло на моем лице, я понимал, что единственной моей претензией к Алексу может быть только претензия к самому себе.