Я положил руку ей на плечо, легонько сжал его, чтобы успокоить ее, и сказал:

– Я предложил бы вам свой носовой платок, если бы мне не пришлось заворачивать в него бутерброды.

Она попыталась улыбнуться сквозь слезы.

– У меня есть платок.
– Она вытащила из-под рукава кружевной квадратик. Затем взглянула на мой платок и рассмеялась: - Похоже, вы действительно заворачивали в него бутерброды.

Я помог ей отнести покупки наверх и подождал у двери, пока она искала ключ. Открыв дверь, она повернулась ко мне и благодарно улыбнулась.

– Спасибо за помощь, комиссар, - поблагодарила она.
– Это было очень мило с вашей стороны.

– Пустяки, - сказал я, совсем так не думая.

Хотя бы пригласила на чашечку кофе, подумал я, вернувшись в свою машину. Разрешила подвезти себя и даже не предложила войти.

Но, впрочем, таких женщин много: для них мужчины существуют только для того, чтобы подвозить их на машинах, не получая даже на чай.

Стойкий запах духов "Байяди", оставшийся в машине, сыграл со мной злую шутку. Некоторые мужчины совершенно безразличны к женским духам, но для меня их запах - удар ниже пояса. За те двадцать минут, что я ехал до Алекса, мне показалось, что я, словно пылесос, всосал в себя весь аромат этой женщины до последней молекулы.

Я позвонил своему другу, который работал в рекламном агентстве "Дорланд". Алекса Зиверса я знал со времен войны.

– Алекс, вы все еще покупаете места для объявлений?

– Покупаем, поскольку это требует не больше одной извилины.

– Всегда приятно поговорить с человеком, который любит свою работу.

– К счастью, я гораздо больше люблю деньги.

Мы продолжали разговаривать в таком же духе еще минуты две, потом я спросил Алекса, нет ли у него сегодняшнего утреннего номера газеты "Беобахтер". Мне было интересно, есть ли там объявление Фогельмана.

– А в чем дело?
– спросил он, - Не могу поверить, что даже люди твоей профессии в конце концов осознали, что живут в двадцатом веке.

– Это объявление появляется по крайней мере дважды в неделю уже в течение нескольких месяцев, - объяснил я.
– Сколько бы это могло стоить?

– Для такого срока могла быть скидка. Послушай, я знаю кое-кого в редакции "Беобахтер". Может быть, мне удастся выяснить то, что тебя интересует.

– Я был бы тебе очень признателен.

– Может быть, ты хочешь сам дать объявление?

– К сожалению, Алекс, это относится к делу, которое я расследую.

– Понял. Шпионишь за конкурентами, да?

– Что-то в этом роде.

Остаток дня я провел, читая отчеты Гестапо о Штрейхере и его коллегах из редакции "Штюрмер": о связи гауляйтера с Анни Зайц, о других его связях, которые он поддерживал втайне от своей жены Кунигунды; о связи его сына Лотара с английской девушкой благородного происхождения по имени Митфорд; о том, что редактор еженедельника "Штюрмер" Эрнст Химер - гомосексуалист; о незаконной деятельности карикатуриста из "Штюрмера" Филиппа Рупрехта после войны в Аргентине и о том, как в число сотрудников "Штюрмера" вошел человек по имени Фриц Бранд, на самом деле еврей по имени Йонас Волк.

Впечатляющее чтение, полное непристойных подробностей, без сомнения, вполне в стиле самого "Штюрмера", но, прочитав все эти документы, я не смог в них найти ничего, что помогло бы мне установить связь между Штрейхером и убийствами.

Зиверс позвонил около пяти часов и сообщил, что объявления, которые давал Фогельман, стоили ему ежемесячно что-то около трех или четырех сотен марок.

– И когда же он начал так тратиться?

– С начала июля. Только он совсем не тратится, Берни.

– Не говори мне, что его объявления публикуются бесплатно.

– Нет, его счета оплачивают другие.

– Да? И кто же?

– Это очень забавно, Берни. Можешь ли ты придумать причину, по которой "Издательство Ланге" стало бы оплачивать объявления частного сыщика?

– Ты в этом уверен?

– Абсолютно.

– Это очень интересно, Алекс. Я твой должник.

– Обещай мне, что, как только тебе придет в голову мысль опубликовать объявление, ты обратишься ко мне. Хорошо?

– Будь уверен.

Я положил трубку и открыл записную книжку-календарь. Прошла уже целая неделя с тех пор, как истекли тридцать дней, в течение которых фрау Гертруда Ланге платила мне как частному сыщику. Взглянув на часы, я подумал, что еще успею проскочить в западную часть Берлина до часа пик.

В особняке на Гербертштрассе вовсю работали художники, и служанка фрау Ланге, открывшая мне дверь, принялась громко возмущаться, что в доме нет покоя: кто-то постоянно приходит или уходит. Она сбилась с ног. Однако по ее виду это было незаметно. Она еще больше потолстела.