Отбросив в сторону автомат и выставив перед собой руки — он знал, что до взрыва остается пара секунд, — Гэс прыгнул вперед, схватил гранаты по одной в каждую руку, перевернулся на спину и швырнул их в открытое окно, в котором он увидел лицо рыжего полицейского — на этом лице со следами неумеренного потребления вина и очередного бурного вечера, проведенного в борделе, застыло выражение ужаса и растерянности: неужели это происходит в действительности? Цвет лица резко изменился: из красного он превратился в грязно-желтый, а рот начал открываться, чтобы завопить: “Неееееет!”

Гэс откатился к самому основанию стены — и в этот момент гранаты взорвались. Последнее “Нет, не может быть!” так и не было произнесено. Прямо над головой Гэса в кирпич ударила тяжелая пуля. Гэс оттолкнулся от стены и, перекатываясь по земле, добрался до своего автомата. Схватив его, он увидел, как Зирп прыгнул в машину, которая тут же сорвалась с места, еще до того, как дверца полностью закрылась.

Пули отскакивали от бронированного автомобиля, не причиняя ему никакого вреда. В следующее мгновение обстреливаемая машина, визжа шинами, скрылась за углом завода и унеслась в туман, который никак не хотел рассеиваться.

Над пустырем опустилась тяжелая, холодная, промозглая тишина. На землю с оконной рамы капала кровь. Никто не двигался. Люди Гэса стояли, готовые к любой неожиданности. Но все уже закончилось. Кровь стекала по стене на землю.

Откуда-то издалека, наверное, с главного входа в фабрику, доносились крики ночного сторожа:

— В чем дело? Что там такое?

Гэс подошел к окну и заглянул внутрь. Потом произнес небольшую молитву. Он ненавидел Мориарти почти так же сильно, как и Зирпа, но он бы не пожелал никому быть разорванным на куски горячими рваными осколками стали. И когда умирает человек, считал Гэс, любой человек, он очищается почти ото всех своих грехов.

От вида разорванного на части человеческого тела Гэса стало подташнивать. Он отошел от окна и тяжелой походкой направился к своим людям.

— Что это было? — спросил Солтц. — Мы толком ничего не увидели.

— Мориарти бросил мне под ноги парочку ананасов. А я подхватил их и вернул ему в окно.

— Гэс, еще чуть-чуть, и они в тебя... — Соленый не договорил. — Никогда в жизни я не видел, чтобы кто-нибудь двигался так быстро, как ты.

— Поехали, — устало сказал Гэс. — Сюда вот-вот прикатят легавые.

— Мориартова шваль, — добавил Потрох.

— Кстати, знаете, в какой-то степени благодаря Мориарти я стал тем, кто я есть, — медленно проговорил Гэс. После того, как все закончилось и напряжение резко спало, его охватила сильная усталость. А перед глазами у него стоял образ сельского парня с кровоточащей раной в боку; парень выпрыгивал из товарного вагона, но вместо друга его встречает легавый, разыскивающий “грабителя банка”...

Вспомнил Гэс и тот день, когда на диване в комнате Бесси умер Джим; и этот же легавый пришел получить причитающиеся ему деньги... Шваль, действительно шваль! И как Мориарти раскрыл свою пасть с желтыми зубами, чтобы заорать: “Неееееет!”, но не успел... Теперь, Мориарти, смерть пришла к тебе — получить то, что ей причиталось.

— К тебе кто-то пришел, — сказал Малыш Солтц. Гэс сидел за столом у себя в кабинете, настолько погруженный в проверку счетов и других бумаг, что не расслышал, что ему сказал молодой человек. Он хотел забыться в работе, чтобы хотя бы на время отогнать от себя беспокойство по поводу Бесси, которое глодало его. И это ему удалось.

— Гэс, — сказал Солтц уже громче, — к тебе пришли. На этот раз Гэс расслышал и поднял голову от бумаг.

— Снова Фрэнк Райт?

Солтц широко улыбнулся:

— Нет. Человек, который назвался Фэтсом Кингом.

— О, Фэтс!

Толстенький Фэтс, прекрасный пианист.

— И Фрэнк, и Фэтс — каждый из них дока в своем деле, — сказал Гэс, поднимаясь из-за стола.

В приемной он увидел своего старого знакомого, который потолстел еще больше — его глазки совсем заплыли. Выражение на его лице выдавало явную обеспокоенность.

— Фэтс, рад тебя видеть, — сказал Гэс, осторожно пожимая маленькую пухлую руку; он боялся, как бы в порыве радости слишком сильным рукопожатием не причинить ему боли.

Губы Фэтса расплылись в широкой улыбке; тонкие, будто начерченные карандашом усики поехали вверх.

— Привет, Гэс. Ты не меняешься! Как тебе удается оставаться таким тощим? Ты что, ничего не ешь?

— Нет, отчего же, ем три раза в день. — Гэс улыбнулся. — Как поживаешь, Фэтс? Где ты пропадал все это время?

— Подожди, подожди, Гэс. Не все сразу, — сказал Фэтс. — Я вроде все еще церковный органист. Каждое воскресенье играю Баха. Надеюсь, мне это там, наверху, зачтется... Но, Гэс, я не хотел бы отнимать у тебя время на пустяки. Я знаю, что ты теперь большой человек, а это значит — очень занятой.