– ...Игнорируют манифестацию рядовых граждан... – Хоулман говорил в микрофон без шпаргалки, раскинув руки, словно хотел обнять всю толпу, в его голосе звучала страстная убежденность.

В сознании Герни пронеслась череда лиц – Кинга, Кеннеди, Хоулмана, его самого, молодого человека в саду.

Когда он представил себе это последнее лицо, он ощутил легкий удар, похожий на плеск кильватерной волны о сваи пристани. Он увидел, как качнулась вперед Пола, словно ее толкнули, как стоящий справа от не мужчина подхватил ее под руку, чтобы поддержать, внимательно посмотрел по сторонам, потом наклонился и зашептал ей что-то на ухо.

Герни мысленно воссоздал картину: сад, дождеватель на лужайке, химерическая радуга над его струями и человек, подрезающий электросекатором непокорные ветви живой изгороди. Маленькая девочка на лужайке, не отрываясь, смотрит на него. Все эти разрозненные детали головоломки Герни уже видел во сне, но по-прежнему не мог сложить, чтобы разгадать ее. Он лишь знал, что этот сон наводил на Полу страх и каким-то странным образом был связан с событиями, происходившими в данный момент в парке.

Он закрыл глаза и напряг все силы, стараясь рассеять туман, мешавший нормальной видимости. Сломанная радуга над струями дождевателя дрожала и переливалась во всем великолепии своего семицветья. Очертания предметов заострились, а черты лица девочки стали более определенными и ясными, как будто кто-то кистью подправил изображение, прибавив яркости и света. Ее напряженное лицо застыло от негодования.

Пола сосредоточилась на Хоулмане, ее слегка приоткрытые губы изогнулись в торжествующей улыбке. Но вдруг она пошатнулась, судорожно глотая воздух, и встревоженный Гинсберг снова поддержал ее. Она схватилась рукой за горло.

– Что? Что? – глядя на нее, спрашивал Маунтджой.

Ее безжизненное от ужаса лицо вновь повернулось к Хоулману.

– Папочка! – вырвалось у нее. Это единственное слово было похоже на подавленный крик.

Она привлекла внимание людей, посмотревших на нее с любопытством и тревогой.

Она снова видела перед собой его лицо и заново переживала обрушившийся на нее кошмар, спроецированный из прошлого. Сейчас он навсегда покинет ее, – ее, которая должна опять его убить. Этот кошмар происходил не во сне, а наяву. Со всех сторон ее плотным кольцом обступили образы, и она поняла, что ей делать. Она резко повернулась на сто восемьдесят градусов, не в силах сдержать крик, в котором прозвучало имя:

– Герни!

Но, повернувшись, она встретилась взглядом не с Герни, а с незнакомым ей человеком, который пристально смотрел на нее, затаив одну-единственную мысль, – как игрок в покер, в мозгу которого доминирует образ секретной карты, туза. Эта мысль полностью ей открылась.

Колдуэлл похолодел от ужаса. Девушка повернулась точно на него, как стрелка компаса, всегда указывающая на север, и задрожала, заглянув в его глаза. Его никто не знал, что должно было служить надежной защитой. Однако произошло невозможное, и она нашла его, как иголку в стоге сена, чем повергла Колдуэлла в шоковое состояние.

Они смотрели друг на друга, как разлученные влюбленные, неожиданно встретившиеся в чужой стране. Колдуэлл видел, что Пола зашевелила губами и один из сопровождающих ее, мужчин стал нервно озираться по сторонам. Притворяться было бесполезно, и Колдуэлл, не дожидаясь дальнейшего развития событий, устремился к выходу, с трудом пробираясь сквозь толпу.

Пола качнулась, не выдержав натиска темноты, навалившейся на нее. Она не справилась с поставленной задачей, остановленная этим человеком, точнее, его доминирующей мыслью, которая несла ей смерть.

Она запричитала, вцепившись в свою одежду, как будто пыталась сорвать ее, и пошла, спотыкаясь и почти падая, пока Маунтджой не поймал ее. Люди вокруг расступились, чтобы ей легче было дышать, и стали звать на помощь.

Многие приняли в ней самое живое участие, предлагали свои услуги, давали советы и образовали широкий круг, внутри которого Маунтджой осторожно опустил ее на траву.

Она металась и билась в конвульсиях, закатив глаза, отчаянно мотала головой, как будто что-то отрицала и настаивала на этом, зубы у нее стучали. Маунтджой сгреб Полу в крепкие объятия, чтобы она успокоилась, но тело ее билось в его руках, как пойманная и брошенная на лед рыба. Она тяжело и отрывисто дышала, словно ее легкие разрывались от переполнявшего их воздуха.

Маунтджой обвел взглядом окружавшие их лица и не увидел среди них Гинсберга.

Хоулман, стоявший на помосте, краем глаза заметил в толпе некоторое волнение, означавшее, по-видимому, что кто-то упал в обморок, но он был слишком искушенным политиком, чтобы отвлекаться на подобные мелочи. Как хороший дирижер, он полностью владел вниманием аудитории, захваченной его оригинальной трактовкой темы. Умело расставляя акценты и добиваясь тонкой нюансировки, он срывал аплодисменты толпы, которая к концу его выступления уже неистовствовала от восторга.

Гинсберг преследовал Колдуэлла, держась на расстоянии тридцати футов. Они быстро шли, насколько это было возможно в создавшейся толчее, увертываясь от столкновений с двигавшимися им навстречу людьми. Когда толпа поредела, они ускорили шаг, продолжая петлять, словно строго придерживались намеченного маршрута.

Колдуэлл направлялся к Серпантину, искусственному озеру в Гайд-парке с лодочной станцией и пляжем. Сквозь ряды платанов и каштанов он видел, как сверкает рассыпавшимся серебром водная гладь озера под солнечными лучами. Вокруг озера и по дорожкам, сходящимся к нему, прогуливалось не более трех десятков человек, да группа всадников шла рысью по верховой тропе, проложенной с краю парка. Добравшись до озера, Колдуэлл повернул на запад, позволив себе обернуться назад. Гинсберг не отставал от него ни на шаг, выжидая удобный момент, чтобы сократить расстояние между ними.