Шрифт:
– Это шо ж… Ты шо робышь, гаденыш? – заорал Бабайко, в изумлении глядя на фонтаны праха и разлетающихся костей, отмечающих пусть мальчишки в изодранном сюртуке. Навьи не знают страха, но… вот он навис над скособоченным скелетом – и тот присел, в ужасе закрываясь костяными руками и не смея ни сопротивляться, ни бежать.
Бабайко посмотрел на просеку в недавно плотных рядах мертвецов. Посмотрел за ограду, откуда снова неслись крики – на сей раз не ужаса, а скорее бешенного боевого азарта. У самого забора слышалось свист боевой секиры, а потом над оградой взметнулась уцелевшая ручища паро-бота… и резко рухнула вниз.
– Hol es dir! [31] – проорал герр Лемке.
Нескончаемый поток мертвецов больше не лился из ворот, а с оcтавшимися отец со товарищи, сдается, справляются…
– Они ж зараз сюды ворвутся, батько! – вдруг отчаянно закричал старший сын Бабайко, дергая отца за край рубахи.
Лицо Бабайко исказилось – на нем мелькнули попеременно неуверенность, страх, ненависть, снова страх… и жуткая, лютая решимость!
– Думаете, з Петербурхов понаехали, и зможете победить Бабайко? Я тут хозяин!
31
Получай! (нем.)
Он выдернул из-за голенища короткий засапожный нож…
Митя разнес в прах очередного мертвяка и коротко усмехнулся – и вот с этим шильцем господин Бабайко рассчитывает остановить его? Или отца?
…Бабайко всадил нож в шею собственного сына.
Коротко булькнула хлынувшая из раны кровь. Мужик вскинул руки, хватаясь за торчащую над ключицей рукоять ножа. Он еще успел обернуться… и глянуть в лицо собственному отцу, прежде чем рухнул наземь, и вокруг него медленно начало расплываться кровавое пятно.
«Не у меня самые большие проблемы с родителем!» - только и смог подумать Митя.
Остальные трое домочадцев Бабайко шарахнулись прочь, в ужасе глядя на лавочника в шитой рубахе и шевиотовом пиджаке, ставшем вдруг страшным как тот самый бабайка, что караулит детишек под кроватями.
Пальцы Бабайко скрючились, как когти:
– Нате вам! – проорал он. – Плоть и кровь свою отдаю! Пейте! Только убейте его! – он ткнул коротким волосатым пальцем в Митю. – Убейте!
Родная кровь… высшая жертва… Но кому? Не мертвякам же!
«Тому, кто этих мертвецов поднял!» - пришла мысль, странно спокойная для впервые шевельнувшегося в душе ледяного ужаса.
Глава 44. Последняя искра
– Пришли навы зубатые за малыми ребятами… - уже знакомый шепот детских голосов зашелестел по подворью.
Солнечный свет вдруг пригас, точно подернувшись пеплом, вокруг заплясали серые тени.
Выломанные мертвецами ворота взлетели в воздух. Словно подхваченные невидимой рукой тяжеленные створки встали в пустой проем… зазор между ними с треском схлопнулся, будто, лязгнув зубами, захлопнулась жадная пасть. Половинка попавшего меж створками скелета свалилась на двор и задергалась, по-насекомьи перебирая костяными конечностями.
Из-за забора донесся крик:
– Митя! Там остался Митька! – и что-то с грохотом обрушилось на ворота. Створки даже не качнулись.
Лапища паро-бота появилась над забором, зацепилась ковшом за край…
Забор рванул вверх. Ленты серого марева покачивались, как водоросли в воде, и тянулись все выше… выше… Доносящиеся из-за забора звуки отсекло как взмахом ножа… От навалившейся тишины остро заболели уши. Митя провел ладонью – и с удивлением уставился на покрытые кровью пальцы. Мир исчез, осталось лишь дымное кольцо стен да пятно ярко-голубого неба над головой.
Митю прохватило холодом, таким леденящим, что казалось – прикоснись сейчас к уху, и оно отвалится розово-голубой льдинкой. Они возникли рядом: те двое, мальчик и девочка. Все тоже странное сочетание простецких курносых носов с пухлыми, как у чернокожих арапов, губами, и окутывающее нескладные детские фигурки свечение, мерцающее в сгущающемся вокруг сером сумраке. Их головы прижимались виском к виску, и если бы не неподвижные, чеканно-невозмутимые лица, казалось бы, что детишки смотрят с любопытством.
– Жрите его! Жрите, навьи твари! – взвизгнул от колодца Бабайко – голос его доносился приглушенно, как через подушку.
Детишки медленно развернулись – как в танце, все также не отрывая друг от друга склоненных голов. Лавочник судорожно заперхла, точно пытаясь вырвать вдавленный в горло кляп. Детишки также медленно повернулись к Мите – от пристальных взглядов сквозь зашитые веки у него волосы на голове шевельнулись.
– Чужой… чужой-чужой-чужой… - прошелестели детские голоса. Губы детишек не двигались, но шепот сочился, точно дождевая взвесь пропитывая воздух. – Здесь-здесь-здесь…