Но Митя не обернулся.

 «Это, стало быть, и есть Остап Степанович, что поставил сторожа Юхима с дряхлым паро-псом в имении. Которому наше появление не понравится». – думал он, не отрывая взгляда от мужика. Местный претендент на имение восседал на дрожках с видом китайского божка в кумирне: улыбчивый, исполненный чувства собственной значимости, толстый. А вот лошадку его подкормить бы…

Деревенская улочка закончилась, и Митя едва не рванул рукоятки автоматона, настолько сильно его поразило увиденное. Речушка, сдается, та самая, что они с отцом форсировали вброд, добираясь до имения, здесь разливалась настолько широко, что по ней уже сновали длинные, похожие на селедки грузовые баржи. Одна такая стояла у деревянного причала и артель мужиков грузила на нее кирпич – над баржей висело густое облако охряной пыли. Насколько хватало глаз, берег был заставлен штабелями товара – то под наскоро сколоченными навесами, то просто прикрытые рогожами. Навряд в таких условиях хранили какую-нибудь… брюкву. Или что здесь выращивают.

Дрожки переехали колею… накатанную колесами паро-телег. Не одной, многих.

«Теперь я знаю, куда ехали те телеги.
– Митя поглядел на жирный складчатый затылок Остапа Степановича почти с умилением. – Узнать бы еще – откуда. И почему их следы запутаны. И кто их запутал. Хотя… А зачем мне? С папенькой посоперничать хочу? Еще недоставало!» Неожиданная мысль озадачила его настолько, что он даже перестал оглядывать окрестности. И впрямь, что за странный интерес – не все ли ему равно, какими делишками ворочает местный богатей? Даже если они как-то связаны с имением – пусть отец разбирается.

Грузчики при виде Остап Степановича застыли, как окаменевшие, а потом начали торопливо сгибаться в поклонах:

– Здравия желаем, хозяин…

– И вам по здорову, ребятушки. – Остап Степанович благостно кивал им с дрожек. – Работайте, работайте… Я по доброте своей останние гроши трачу, вам благодетельствую, так и вы мне уж помогите по-соседски.

– Рады стараться, хозяин… Благодетель! – «ребятушки», среди которых Митя заметил немало седобородых, принялись кланяться чаще и ниже.

– От и старайтесь… - в голосе Остапа Степановича вдруг отдаленно, точно гром за горизонтом, громыхнула угроза. Мужики стремительно кинулись по местам – и снова кирпичи полетели из рук в руки, укладываясь на баржу.

– Остапу Степановичу! – наперерез дрожкам метнулся некто лохматый, ободранный, тяжко дышащий. – Хозяин!

«А вот и Юхим» - насмешливо подумал Митя.

– Ты чего тут? – строго поинтересовался тот. – Чому не на месте?

– Так я ж… об том и справа! – отчаянно выпалил Юхим… и вдруг замер с открытым ртом, во все глаза уставившись на нависающую прямо над ним морду паро-коня – и улыбающегося ему с седла Митю.

– Чего встал? Коней паровых не видел? Дерррёвня… - пророкотал Остап Степанович. – Ступай, ступай, не бачишь – паны до мэнэ в гости! – в голосе его отчетливо проскользнули горделивые нотки. – После расскажешь… А вы пожалуйте до мого дому, вельможне панство!

– Дык… поздно после будет, хозяин… - глядя вслед Мите пробормотал сторож, но его уже никто не услышал.

Глава 18. В гостях у Бабайко

Сквозь распахнутые железные ворота – точно в крепости – видно было широкое подворье с могучим срубом над колодцем, а за ним – дом. Нет, не так. ДОМ! На цоколе из красного кирпича возвышался параллелепипед из толстых бревен. С одного боку сей геометрической фигуры торчала деревянная же башня, похожая разом и на древнюю крепостную, и на печную трубу-переросток. Над первым этажом красовалась надпись «Лавка Бабайки», на ведущую к полуподвальным дверям лесенку указывала грубо намалеванная стрелка с подписью «въ ходъ въ нисъ».

– Бабайко – это я! – явно для Мити пояснил толстяк. – Лавочник здешний… ну и по другим-прочим делам тож. Ежели надо чего, панычу – токмо ко мне! – губы его растянулись в улыбке, а глаза смотрели холодно, словно не предложение это было, а угроза. – Нам сюды! – он потянул вожжи, разворачивая дрожки от лавки к жилой части дома.

Из распахнутых дверей с молчаливыми поклонами выбегали люди – четверка молодых мужиков да пара баб в чистой, но изрядно поношенной тускло-серой одежде, кажущейся совсем нищенской после уже ставших привычными ярких рубах здешних селян. Из дверей настороженно выглянул и тут же спрятался мальчишка в рубашонке и без порток.

Один из мужиков опустился на четвереньки… Остап Степанович горделиво выпрямился… и ступил сапогом на покорно подставленную спину. Кто-то сдавленно ахнул. Кажется, Ада.

– Немедленно прекратите унижать, господин Бабайко! – Ингвар спрыгнул с облучка – судя по судорожно стиснутым кулакам, готовый кинуться в рукопашную. Перепуганная Ада попыталась ухватить его за рубашку…

Глаза Бабайко затаенно сверкнули: похоже, гнев Ингвара доставляет ему искреннее удовольствие.

– То хиба я их унижаю? То они меня уважают! Разве ж зятья да сыны, не повынни почитать отца своего и благодетеля, прям… как царя-батюшку! Бо всё, що воны мают – все от меня!

– Ни разу не видел, чтоб Его Императорское Величество становился на спину Его Императорскому Высочеству.
– пробормотал Митя.

– Наверное, они это не при вас делали.
– с нервным смешком откликнулась прежде молчаливая Зинаида.

Остап Степанович прищурился на Митю откровенно недобро и… в нос вдруг ударила вонь. Знакомая омерзительная вонь сырой земли и гнили.

– Как вы можете… шутить! Ведь это же… мерзость! – дрожащим от негодования голосом выпалил Ингвар.

– А вы не слыхали, юноша, что каждый человек – хозяин в своем доме? – вмешался поручик.
– Мне в вашем семейном быту тоже не все нравится. Например, как вы относитесь к Анне… Владимировне.