В Берлин они приехали под вечер, и в отель их повёз Шульц, не раз в немецкой столице прежде бывавший. Он разобрался с носильщиками, подозвал такси – так на двух машинах врачи со своей переводчицей без приключений добрались. Ещё они не успели осмотреться, а только получили ключи от номеров, как Шульц – руководство как-то незаметно перешло к нему – провозгласил:

– Через полчаса все собираемся в вестибюле и едем на ужин в ресторан "Бюргер"!

– Зачем в "Бюргер", – запротестовал Петруша, – уж лучше давайте в "Форстер".

Собираясь в ресторан, Катерина в которой раз отдавала должное предусмотрительности и вкусу своего мужа. Он ведь прежде не жил в больших городах, а если и бывал за границей, то разве что в Стамбуле или Афинах, да и то наскоком, проездом. Было ли у него время изучать этикет, моду, привыкать к светской жизни? Почему же он ведёт себя так, будто в этой атмосфере родился и вырос? Ведь это он заставил её взять с собой вечернее платье. Смешно, она до последнего не соглашалась – зачем такое переводчику на работе?

– А если твоих врачей пригласят на праздничный ужин, торжественный вечер – мало ли? – резонно вопрошал он. – И будешь ты, как говорится в загадке, зимой и летом – одним цветом?

– И ты не будешь ревновать? – подивилась Катерина; в самом деле, много ли на свете мужчин, которые собственноручно снаряжают своих жен в зарубежные командировки в заведомо мужском обществе?..

– Ревность – это пережиток прошлого, – хмыкнул он и будто впервые вгляделся в её лицо. – Если уж суждено, от судьбы не уйдешь!.. Сучка не захочет – кобель не вскочит!

– Митя, – скривилась Катерина, – ну зачем ты говоришь так грубо?

– Грубо, зато жизненно… Извини, я действительно переборщил… В последнее время почему-то стал нервничать. Появилась странная тревога, ощущение, что кто-то смотрит мне в затылок…

И запнулся, увидев её испуганные сопереживающие глаза.

– Ты права, дорогая, нервы надо подлечить. Вернешься, попробую на денек-другой отпроситься: махнем мы с тобой куда-нибудь в лес, будем жить в охотничьей сторожке, и чтобы из людей вокруг – никого!

Вечернее платье Катерины из бархата теплого зеленого цвета привезла из Парижа жена то ли посла, то ли консула, да так и продала ненадеванным обстоятельства вынудили. Его купил Дмитрий в каком-то коммерческом магазине, перехватив неопытную продавщицу ещё в дверях. На такие дела у него был глаз наметанный. Приказчики в магазинах пытались поначалу с ним ссориться – пришелец лишал их заработка, но Гапоненко умел поставить на место недовольных одним взглядом, а если кто продолжал упираться, то и внушительными документами.

Он ухитрялся без примерки покупать Катерине вещи, которые потом сидели на ней как влитые.

Зеленое платье было в основном закрытым и только спереди красиво вырезанное декольте чуть приоткрывало её классической формы грудь, в ложбинке которой поблескивал изумрудиками фамильный крестик Астаховых. В ушах тоже зелеными капельками светились в сережках небольшие изумруды Дмитрий специально приобрел их в пару к крестику…

Волосы… Тут Катерина поколебалась: распустить их и кокетливо перехватить гребнем – так, она видела в отеле, носят некоторые женщины или заплести косы и привычно уложить их вокруг головы? Остановилась на втором и, кажется, попала в точку: в сочетании с платьем и неброскими, но дорогими украшениями косы выглядели королевской короной…

Когда Катерина, одетая, вышла к лестнице, ведущей в вестибюль, Петруша с Тороповым все продолжали спорить.

– Дался тебе этот "Форстер"? – кипятился Иван Николаевич. – Пошли бы в хороший немецкий вайнстубе, то есть ресторан, посидели как люди, а то курам на смех! – ехать в Берлин, чтобы сидеть потом в русском ресторане?

– Это же не просто русские – эмигранты! Разве тебе не интересно пообщаться с бывшими соотечественниками? Посмотреть, как живут, чем дышат? Говорят, поэты всех мастей шибко эту ресторацию любят. Выходит, мы таких мамонтов можем увидеть…

– Поэты, – презрительно скривился Торопов. – Не люблю я их, и вообще тех, кто Родину покидает ради жирного куска! Меня, к примеру, из России и палкой не выгонишь! А эти… одно слово, буржуи недорезанные!

– Больно ты жесток, Ваньша! Не так уж сладко тем поэтам и живётся! Вон недавно Марина Цветаева говорила, что из страны, в которой её стихи были нужны как хлеб, она попала в страну, где ни её, ни чьи-либо стихи никому не нужны!

– Говорить говорила, однако сбежала!.. Нет, Петруша, ты меня не переубедишь!