– Господа, – заговорил между тем Петруша, не обращая внимания на чью-то – Верещагина, что ли? – поправку: "Не господа, а товарищи!" – здесь пока мы все – господа! Так вот, думаю, никто не станет возражать, если я с Катюшей, пока суд да дело, станцую танго?

– Ну и обормот! – беззлобно рассмеялся Торопов. – Что значит молодой волк – и хватка другая, и прыть…

Молодой хирург склонил голову перед Катериной и под звуки аргентинского танго увел её на середину зала.

– Видите того мрачного господина за столиком напротив? – зашептал он ей в ухо, сделав несколько па. – Узнаете?

– Нет, – покачала головой Катерина. – А я должна его знать?

– Помните: "Я – гений Игорь Северянин"? Так вот это он! Неужели вы не были влюблены в его стихи? Говорят, поклонники в провинциальных городах выпрягали из коляски лошадей и везли его на себе! Самые богатые женщины России готовы были бросить к его ногам целые состояния! Да, как говорили древние, "сик транзит глориа мунди"! Так проходит земная слава. Иначе он не сидел бы сейчас с такой кислой физиономией?

Катерина покраснела. Опять она попала впросак! Вместо того чтобы в который раз оттачивать свой немецкий язык, лучше бы о поэтах российских почитала! Попроси он её сейчас рассказать какое-нибудь стихотворение, и не вспомнит, пожалуй, разве что пушкинское "Я памятник себе воздвиг нерукотворный". Её преподавательница литературы Виктория Аполлинарьевна не признавала современных поэтов. Говорила пренебрежительно: "Этот грубиян Маяковский", или "Этот ненормальный Хлебников"!

– А вы что-нибудь помните наизусть из стихотворений… Северянина? – робко спросила она.

Петруша будто ждал её вопроса. Прямо-таки разразился стихами.

Это было у моря, где ажурная пена,

Где встречается редко городской экипаж.

Королева играла в башне замка Шопена,

И, внимая Шопену, полюбил её паж…

Тут он вздохнул, набрал побольше воздуха, но как раз закончилось танго. Катерина поспешила к столику, стараясь не замечать огорчённого лица Петруши – ведь он только разлетелся…

– Чёрт знает, какие короткие у них танцы! – буркнул он, усаживаясь за стол.

Друзья-хирурги дружно захохотали, но в их смехе сквозило злорадство: когда теперь подойдёт его очередь?! Нечего было спешить поперёд батьки…

– Мы с Петей видели поэта Игоря Северянина, – поспешила на выручку Катерина: она чувствовала, что, пока разговор за столом не стал общим, Петруша представляет собой удобную мишень для острот, что, как она успела понять, молодой человек воспринимал крайне болезненно. – Сидит с какой-то девушкой, такой грустный…

– Зато его собрат по перу, по соседству с нами, очень даже весёлый! – хмыкнул Верещагин.

– Ты ещё кого-то из бывших видел? – сразу заинтересовался Петр Петрович.

– Во-первых, он никакой не бывший. Просто разъезжает по заграницам; вестимо, дуракам счастье… Серёжка Есенин собственной персоной!

– Насчет дурака ты, пожалуй, загнул! – вмешался всегда молчащий хирург Фирсов.

– В том смысле дурак, что деньги дурные и тратит он их по-глупому, на всякую шелупонь!

– Как говорится в Библии, не судите, не судимы будете, – мягко заметил Шульц, показывая глазами на стол. – В этом весь русский человек: хлебом не корми, дай других пообсуждать! Уже и выпить принесли, и закусить, а мы… Как будто и нет с нами прекраснейшей из женщин, так словоблудием увлеклись!..

Хирурги враз оживленно задвигались, вспомнив, что и вправду пришли сюда не заезжих поэтов рассматривать. Мужчины потянулись к водке, коньяку, а Катерине по её просьбе налили шампанское. Хотя, если честно, она с большим удовольствием выпила бы водки. Увы, как любил повторять её преподаватель французского, ноблес оближ! Это она усвоила: женщины должны казаться слабыми и нежными, такими, какими хотят их видеть мужчины, и им всё равно, родилась она в аристократической семье или в селе, где о шампанском и слыхать не слыхивали, а лучшим напитком была добрая горилка. Но не государственная, а своя, секреты перегонки которой передавались из поколения в поколение. Лучшая горилка была прозрачной и, подожженная, горела синим пламенем, а отдавала сивухой лишь самую малость. А были специалисты, что и вовсе от неизбежного запаха самогона умели избавляться, только процесс этот был не в пример длительнее обычного и им редко пользовались…

– За прекрасную даму мужчины пьют стоя! – провозгласил между тем Петруша.

Мужчины поднялись и потянулись рюмками к Катиному бокалу. Выпили, и какой-то момент за столом раздавалось лишь позвякивание ложек, которыми все перекладывали закуски с общих блюд в свои тарелки.

Вдруг за соседним столиком какой-то мужчина резко поднялся, едва не опрокинув стул, и, бормоча извинения, приблизился к ним.

– Прошу прощения, господа! – он остановился рядом, не сводя глаз с одного из врачей. – Фирсов, чертушка, неужели ты меня не узнаешь?!

– Ник-Ник, вот уж не ожидал! Я думал, ты сгинул где-то в западных палестинах!

Хирург Фирсов, скромный человек сорока с лишним лет, казался в их компании самым тихим и малоразговорчивым. Но его кажущаяся неприметность только и была кажущейся. О нём всегда вспоминали, когда заходил в тупик спор или надо было решить какой-нибудь принципиальный вопрос…

– Извините, господа, я ненадолго, – извинился он, отходя с незнакомцем к его столику.

Из-за длинного стола поодаль, за которым пировал с компанией Сергей Есенин, выскочил какой-то мужчина и стал, нелепо вихляясь, скакать вокруг своей партнёрши.