Наверное, я никогда не пойму, почему она взялась за эту работу.

Мисс Элла окончила среднюю школу одной из лучших в своем классе, но вместо поступления в колледж она надела передник и стала зарабатывать достаточно денег, чтобы оплачивать учебу в колледже для своего младшего брата Мозеса. Когда я вырос настолько, чтобы понимать смысл ее поступка, она невозмутимо сказала:

– Однажды он, а не я, будет обеспечивать семью.

Еще до конца первого месяца на службе у нас она перевезла свои вещи в коттедж для слуг, но по ночам большей частью спала на стуле в коридоре перед моей спальней на втором этаже.

Обеспечив меня всем, что он считал необходимым – пропитанием, одеждой и кровом над головой, – Рекс вернулся в Атланту, где возобновил свою жестокую и безостановочную погоню за долларами. Вскоре установился некий заведенный распорядок. Когда мне исполнилось три года, Рекс приезжал раз в неделю и оставался с четверга до воскресенья. Он проводил здесь достаточно времени, чтобы слуги продолжали бояться его, убеждался в моем детском румянце, седлал одного из своих чистокровных коней, а после верховой прогулки исчезал наверху с одной из своих ассистенток. Примерно раз в месяц он обхаживал своего очередного партнера по бизнесу, а потом они пропадали в баре до тех пор, пока он не получал свое. Для Рекса люди и партнеры были чем-то вроде трамваев: «Покатайся, пока не надоест, потом спрыгни с подножки. Следующий подойдет через пять минут».

Когда Рекс о чем-то говорил, когда находился дома, на его устах чаще всего бывали два слова. Первым было «Бог», а второе я пообещал никогда не повторять перед мисс Эллой. В пять лет я еще не знал, что оно значит, но краска на его лице и слюна, собиравшаяся в уголках рта каждый раз, когда он произносил это слово, указывали на что-то нехорошее.

– Мисс Элла, что оно значит? – спрашивал я, почесывая затылок.

Она вытирала руки о передник, снимала меня с табуретки и усаживала на столешницу. Прижималась лбом к моему лбу, клала указательный палец поперек моих губ и говорила:

– Ш-ш-ш!

– Но, мисс Элла, что оно значит?

Она качала головой и шептала:

– Так, это слово из третьей заповеди. Плохое, очень плохое слово. Самое плохое. Твой отец не должен его произносить.

– Почему же он его произносит?

– Взрослые иногда так говорят, когда они сердятся.

– А почему я никогда не слышал его от тебя?

– Так, – сказала она, протянув мне миску с кукурузным тестом и помогая размешать густую болтушку, – обещай, что ты не будешь повторять это слово. Обещаешь?

– А что, если ты рассердишься и сама его скажешь?

– Этого не будет. А теперь… – она приковала меня взглядом, – …ты обещаешь?

– Да, мэм.

– Скажи это.

– Я обещаю, мама Элла.

– И пусть он не слышит от тебя такие слова.

– Что?

– «Мама Элла». Тогда он точно уволит меня.

Я посмотрел туда, где обычно видел Рекса.

– Да, мэм.

– Хорошо. Тогда давай мешай дальше, – она указала в сторону, откуда доносились крики. – Лучше поторопиться. Похоже, он проголодался.

Как собаки, привыкшие к битью, мы были давно знакомы с тоном хозяйского голоса.

Я совершенно уверен, что в жизни мисс Эллы не было ни одного дня, когда бы она не посвящала себя работе. Много раз по вечерам я видел, как она упирается рукой в бок, горбит плечи, нагибается к Мозесу и говорит:

– Братец, мне бы сейчас прополоскать рот, полечить геморрой, пожевать кукурузы да положить голову на подушку.

Но это было только начало. Она надевала чепец, намазывалась лосьоном и опускалась на колени. Тогда ее день начинался по-настоящему, потому что, стоило ей завестись, она могла заниматься этим всю ночь.

Мысль о Рексе заставила меня оглянуться. Если Рекс находился дома и просто не добрался до своей комнаты наверху, то у него была возможность видеть парадную дверь мисс Эллы из любого окна в задней части дома. Поэтому я обошел вокруг ее домика, прячась в тени под свесом крыши. Я перевернул мусорное ведро, поставил его под окном, залез наверх и уперся подбородком в карниз, шурша подошвами по холодной кирпичной стенке.

Мисс Элла стояла на коленях возле своей кровати, как это часто бывало. Она склонила голову в купальной шапочке из желтого пластика, а ее скрещенные руки лежали на Библии, раскрытой перед ней на кровати. Независимо от обстоятельств, она соблюдала диету из Священного Писания, часто и со знанием дела приводила цитаты из него. Мисс Элла редко произносила слова или фразы, которые уже не были бы написаны в Ветхом или в Новом Завете. Чем больше Рекс пил и ругался, тем больше мисс Элла читала и молилась. Однажды я видел ее Библию, и большая часть текста на открытой странице была подчеркнута. Тогда я не очень-то умел читать, но, оглядываясь назад, думаю, что это был Псалтирь. Мисс Элла находила утешение в псалмах, особенно в двадцать пятом псалме [3] .

Губы мисс Эллы шевелились, и она едва заметно кивала. Ее прищуренные глаза казались закрытыми и были окружены глубокими морщинками. Такой я и запомнил ее: коленопреклоненной дамой.

То обстоятельство, что она была повернута спиной ко мне, абсолютно ничего не значило. За этими курчавыми, коротко стриженными (она стриглась сама), черными с проседью волосами скрывались птичьи карие глаза-бусинки, видевшие все, что творилось вокруг, а иногда даже больше. Глаза у нее на лице были добрыми и ласковыми, но эти глаза на затылке постоянно ловили меня, когда я занимался какими-нибудь шалостями. Мне казалось, что если я застану ее спящей, то смогу незаметно подкрасться к ней и поискать в волосах у нее на затылке. Проблема заключалась в том, что, даже если бы мне удалось снять шапочку для душа, я точно знал, что, как только раздвину волосы и увижу смеженные веки, эти карие глазки распахнутся и прожгут дыру в моей душе. В одно мгновение я буду плотью и кровью – дышащим, любопытным, облизывающим губы, тянущимся к ее волосам с видением целой жизни впереди, – а в следующее мгновение наступит Пуфф, и я превращусь в столб дыма, поднимающийся из моей обуви.