Поэтому Матт с подозрением разглядывал свой яблочный мусс. Ему не хотелось, чтобы его снова опутывали электродами и прикрепляли катетер к его пенису, но на этом этапе его паранойя вырвалась на свободу, и оставалось лишь два способа ввести лекарственные препараты в его организм: яблочный мусс поутру и шоколадный пудинг вечером. Они знали, что он обожает то и другое, поэтому его согласие не представляло проблемы. До сих пор.

Кто-то положил порцию яблочного мусса в небольшую полистироловую чашку, стоявшую в углу подноса, и посыпал сверху корицей. Только не вся корица осталась наверху. Матт посмотрел вверх и в сторону. Скоро сюда придет Викки, длинноногая медсестра с томным взглядом испанки, в короткой юбке и с неплохими шахматными способностями. Он помашет ложкой перед его лицом и прошепчет: «Кушай, Матт».

Каждую осень Матт собирал урожай собственных яблок и готовил свой любимый с детства яблочный мусс вместе с мисс Эллой, – вот только она пользовалась немного другими ингредиентами. Она делала яблочное пюре, иногда смешивая его с консервированными персиками, и добавляла немного корицы или ванильного экстракта, но она не использовала секретный ингредиент, теперь скрытый за разболтанной корицей. Ему больше нравился мусс мисс Эллы.

Из окна своей спальни Матт мог видеть три заметные черты ландшафта: Джулингтон-Крик, шлюпочную стоянку на этом рукаве реки и заднее крыльцо рыбацкого кемпинга Кларка. Если он высовывался из окна, то мог разглядеть Сент-Джонс. Время от времени сотрудники клиники брали напрокат гину – узкие суденышки, похожие на каноэ с низкой осадкой, но гораздо более устойчивые из-за квадратной кормы, так что они не могли перевернуться или утонуть. Они отчаливали от шлюпочной стоянки и устраивали пациентам короткие водные прогулки в предвечерние часы, а потом возвращали лодки владельцу стоянки, который нежно называл своих соседей «мои верные шизики».

Продолжая искоса наблюдать за чашкой с яблочным муссом, Матт выглянул наружу и был вынужден признать, что за семь лет он слышал и видел падение великого множества желудей. «Миллионы», – пробормотал он как раз в тот момент, когда очередной желудь со стуком отскочил от подоконника и спугнул ближайшую белку, застрекотавшую в траве с высоко поднятым хвостом. Ясность зрения была мимолетной, побочным продуктом действия таблеток. То же самое относилось к тишине. В какой-то момент он был готов на все или позволил бы им сделать с собой все что угодно, лишь бы успокоить гомон у себя в голове.

Оглядевшись по сторонам, он удовлетворенно отметил, что в его комнате нет мягкой обивки. Он еще не зашел так далеко. Это означало, что надежда еще остается. Пребывание здесь не означало, что он не может мыслить логически. Сумасшествие не делало его глупцом. Он не превратился в «Человека дождя» [8] . Он прекрасно мог рассуждать обо всем; просто его линия рассуждений шла более окольным путем, чем у других, и он не всегда приходил к ожидаемым выводам.

В отличие от других пациентов ему не требовалось объяснять, что он стоит на краю. Он уже давно чувствовал, что балансирует на узком каменном карнизе. Пропасть была глубокой, и объезда не предполагалось. Оставался только один способ пересечь ее. Здешние пациенты могли заглядывать в пропасть или смотреть назад, но для ее преодоления они были должны отрастить крылья и сделать затяжной прыжок. Большинство никогда не решится на это. Слишком болезненно, слишком неопределенно. Слишком много шагов нужно было пройти или забрать назад. Это он тоже понимал.

На самом деле был только один способ выйти отсюда живым – плотно упакованным в кузове санитарной машины и плавающим в торазине. Матт не видел ни одного пациента, который уезжал бы из клиники не привязанным к носилкам, подобно Гулливеру. Он слышал гудки, стук каблуков санитаров по кафельному полу, клацанье колесиков медицинской тележки с носилками по бетонной стяжке, звук раскрывающихся и закрывающихся раздвижных дверей в коридоре, а потом вой сирены, когда автомобиль уезжал прочь в свете прожекторов. Матт не мог допустить этого для себя по двум причинам. Во-первых, ему не нравился звук сирен, от которого начинала болеть голова. А во-вторых, он будет скучать по своему единственному настоящему другу – Гибби.

Гибби, известный в национальном медицинском сообществе как доктор Гилберт Уэйджмейкер, был семидесятилетним психиатром с длинными, свалявшимися седыми волосами до плеч, походкой вразвалочку, большими круглыми очками, часто скособоченными в одну сторону, грязными ногтями, которые всегда были слишком длинными, и сандалиями, из которых выглядывали скрюченные пальцы ног. Помимо своей работы, он любил ловить рыбу нахлыстом. По правде говоря, это было его личным болезненным пристрастием. Если бы он не носил именной бейджик и белый халат, его можно было бы принять за пациента, но в действительности – куда Гибби хотел вернуть большинство своих пациентов – он был единственной причиной, благодаря которой этих пациентов еще не унесли санитары.

Семнадцать лет назад недовольная медсестра прилепила ему на дверь листок желтой бумаги, вырванный из стенографического блокнота, и написала корявыми буквами: «Врач-шарлатан». Когда Гибби увидел записку, то снял очки и тщательно изучил ее, покусывая пластиковую дужку. Потом он улыбнулся, кивнул и вошел в свой кабинет. Через несколько дней он вставил записку в рамку, и с тех пор она висела на двери его кабинета.

В прошлом году он получил награду за жизненные достижения, врученную Национальным психиатрическим обществом, состоявшим из тысячи двухсот других врачей-шарлатанов. Во время благодарственной речи он упомянул о своих пациентах и сказал: «Иногда я не уверен, кто из нас больший псих – я или они». Когда смех улегся, он добавил: «Впрочем, нужно быть психом, чтобы понять другого психа». Когда ему стали задавать острые вопросы насчет применения ЭСТ в отдельных случаях, он ответил: «Сынок, не имеет особого смысла позволять психопату оставаться психопатом только потому, что ты не готов делать выбор между ЭСТ, медицинскими препаратами и общим благотворным влиянием на пациента. Все проверяется на практике, и если ты попадешь в «Спиральные дубы», то сможешь убедиться в этом». Несмотря на спорные методы лечения и, как считали некоторые, чрезмерное использование медикаментов, Гибби имел внушительный послужной список по возвращению худших из худших в удовлетворительное и почти нормальное состояние. Он возвращал детям отцов, а женам супругов, но историй успеха было недостаточно. Больничные палаты оставались заполненными. Поэтому Гибби возвращался к работе, но не забывал иметь при себе шестифутовую удочку для ловли на муху.

Благодаря Гибби Мэттью Мэсон был еще жив и здоров, хотя и далеко не всегда. Второй причиной была коллективная память о мисс Элле Рейн. После того как Матт был принят на лечение семь лет, четыре месяца и восемнадцать дней назад, Гибби воспринял его дело как нечто личное для себя. То есть если он не мог или не должен был что-то делать в профессиональном смысле, он делал это на личном уровне.

Голоса в голове у Матта появлялись и исчезали. Правда, в большинстве случаев они появлялись. Пока он смотрел на откос речного рукава в 10:17 утра, голоса набирали силу. Он знал, что яблочный мусс утихомирит их, но весь прошлый год собирался с мужеством, чтобы пропустить утренний десерт. «Может быть, сегодня», – пробормотал он, наблюдая за тем, как моторный катер тянет за собой серфингиста на плавательной доске, а двое подростков на гидроциклах летят по водной глади в сторону реки. Вскоре за ними последовала белая гину почти шестнадцати футов длиной, толкаемая маленьким подвесным мотором в пятнадцать лошадиных сил. Матт сосредоточил внимание на гину: удилища, свешенные за борт, красно-белое ведерко с наживкой, урчащий мотор и двое подростков в оранжевых спасательных жилетах.