Из полуоткрытого иллюминатора кают-компании доносились звуки музыки и веселые голоса полярников. Я собрался было уже присоединиться к ним, как неожиданно около меня, словно привидение, выросла фигура учителя математики Николая Павловича.

Он молча остановился и, задрав голову, щурясь на лампочку, светившую с грот-мачты, казалось, ловил что-то носом.

– Чих не состоялся, - сказал он наконец с досадой. Помолчав немного, добавил: - Неприятно, когда хочешь чихнуть и не получается.

Слегка поеживаясь, Николай Павлович кутался в демисезонное пальто, втягивая шею в небольшой поднятый воротник.

– Здесь, пожалуй, прочихаешь все три года. Ну и погодка! Это что, господствующая?

– Бывает лучше, - ответил я, разглядывая учителя.

Николаю Павловичу было лет тридцать пять. Внутренне благодушный человек, он с виду казался немного угрюмым и чем-то недовольным. Последние десять лет Николай Павлович безвыездно проработал в средней школе на острове Сахалине. Несмотря на то, что Николай Павлович был физически крепким человеком и здоровью его можно было позавидовать, он получал уже персональную пенсию.

– Старик уже. Выслугу лет имею, - часто говорил он.
– На материке, так называл он землю, расположенную на запад от Владивостока, - пенсию давали за двадцать пять лет работы. У нас на Севере коэффициент: два с половиной. Десять лет отслужил - и... пенсия.

И когда интересовались этим коэффициентом, Николай Павлович охотно разъяснял закон о льготах для работников Севера.

С Сахалина Николай Павлович выезжал на материк только один раз за все десять лет.

Будучи во Владивостоке, он встретился в наробразе с учительницей, работавшей на Чукотке. Она так увлекательно рассказывала об этом отдаленном крае, что Николай Павлович, не задумываясь, "изменил" Сахалину и теперь ехал на три года в чукотскую среднюю школу.

– Хе-хе-хе!
– как-то действительно по-стариковски усмехнулся он.
– Из огня да в полымя. А я читал, что Молоков летал здесь по четыре раза в день к лагерю Шмидта. Здесь ходить-то - нос разобьешь...

На боку учителя висел бинокль, на животе - "лейка". И это его вооружение в такой туманище вызывало усмешку.

– Погодка называется! Ни поглядеть, ни заснять, - словно угадав мою мысль, мрачно проговорил Николай Павлович.
– А ведь по времени - полдень.

"Ангарстрой" с хрипом продолжительно загудел, и Николай Павлович смолк, прикрываясь от брызг из парового гудка.

– У, дьявол! Плюется, как верблюд!

Николай Павлович прижался к стене кают-компании и заглянул через толстое стекло иллюминатора.

– Эти полярники в щепки разобьют наше пианино. С раннего утра и до поздней ночи фокстротят. Запереть бы на ключ, - недовольно пробурчал он, а то ведь в школу привезем один ящик без клавишей.

Стирая ладонью влагу со стекла, он пристально смотрит на танцующие пары.

– И Татьяны нашей что-то не видно. А тоже любит потанцевать!

Оторвавшись от стекла, Николай Павлович говорит мне:

– Вы знаете, впервые встречаю такую естественницу. Фокстрот больше к лицу словесникам.

– Ну, Николай Павлович, вероятно, это у вас только, на Сахалине! В центральной полосе не только естественники, но и математики все танцуют!

– И независимо от возраста?

– Да.

– А на Чукотке?

– На Чукотке - как в Москве.

Николай Павлович улыбнулся и, помолчав немного, сказал:

– И, знаете, ей идет танцевать. Хотя и невысока, но... что называется: не ладно скроена, да крепко сшита.

Поправив на себе бинокль и "лейку", Николай Павлович вздохнул и предложил спуститься к нему в каюту, сыграть партию в шахматы.

Высоко на мачте мерцает свет. Осторожно шагая, мы пробираемся к каютам. Около кормы стоит человек, свесив голову через фальшборт. Подойдя ближе, мы узнаем нашу естественницу Татьяну Николаевну Вдовину.

– Что вы здесь стоите? Уж не морская ли болезнь при абсолютном штиле?
– спросил Николай Павлович.

– Ужасно досадно!
– порывисто выпрямившись, проговорила она.
– Так хочется посмотреть берег! Ведь несколько лет тому назад я прошла вдоль него пешком. Сколько неизгладимых впечатлений! Как сейчас помню: под конец пути меня довез на нарте малюсенький такой мальчонок Таграй.

Она помолчала немного.

– И вот теперь до того хочется взглянуть на эти места, что словами и не передать! Родными кажутся они мне. А туман все затянул.

– Позвольте, позвольте, дорогая Татьяна Николаевна!
– сказал учитель.
– Насколько я понимаю в географии, вы по этому борту своих родных мест не увидите даже в ясный солнечный день. По крайней мере не раньше светопреставления.

– Как?
– удивленно спросила Татьяна Николаевна, и вдруг, звонко расхохотавшись, она сказала: - Правильно, правильно, Николай Павлович! По эту сторону - американский берег. Я ошиблась.