Шрифт:
– Это чудесно! Таня-кай, Таня-кай! Ах, как замечательно!
– восхищался Николай Павлович.
– Вот телеграмма. Ее я получила совсем недавно.
"Очень обрадовались, что опять возвращаетесь тчк Привезите книжку "Великий план" тчк. Тнаыргын просил привезти ему особенную трубку".
– Ну, и что же? Везете вы трубку своему старику?
– Везу! Да еще какую!
– ответила Татьяна Николаевна.
– А вы, Николай Павлович, спрашиваете еще: с охотой ли я еду сюда?
Подошел штурман.
– Товарищ Чижов! Два вопроса...
– сказала Татьяна Николаевна, обращаясь к нему.
– Я - весь внимание!
– по-военному отчеканил он.
– Скажите, надолго ли туман закрыл небо и скоро ли мы подойдем к культбазе?
– Охотно вам отвечу. Только что же вы здесь мокнете? Давайте присядем на спардеке, под навесом, прямо на сене: люблю запах сена!
Под навесом было еще темней.
– Итак, слушайте, - сказал штурман.
– По первому вопросу: сие от командования не зависит - мы не здешние. Вам лучше знать, когда рассеется туман. А что касается второго - скажу точно. Мы идем прямо в Уэлен, минуя культбазу. Не хочется расставаться с такими хорошими пассажирами. Завезем вас уж лучше на обратном пути. И так как до Уэлена осталось двенадцать часов хода, а в тумане вы все равно ничего не увидите, то предлагаю идти танцевать, Татьяна Николаевна.
– Благодарю, но, кажется, я склонна к тому, чтобы идти на боковую. Надо выспаться.
– Правильно, правильно, Татьяна Николаевна!
– В голосе Николая Павловича послышались нотки ревности.
Татьяна Николаевна встала.
– Ну, товарищи, - сказала она, - мне пора бай-бай.
Помахав рукой, она ушла.
Вот уже который раз я приезжаю на Чукотку. Сколько здесь у меня знакомых, друзей, которые своей непосредственностью и теплотой отношения привязали меня к себе. Как и Татьяна Николаевна, я тоже испытываю какое-то необыкновенное чувство, приближаясь к этим хмурым берегам.
На байдарах, на вельботах, зимой - на собаках я неоднократно проезжал вдоль Чукотского побережья. Я уже знаю здесь каждый утес, каждый заливчик, каждое чукотское селение на всем пути, растянувшемся на две тысячи километров. И уж обязательно в каждом селении у меня есть один-два приятеля.
Мне тоже, как и учительнице, хочется взглянуть с борта парохода на ставшие мне родными берега обширной Чукотской земли.
Туман все закрыл. Татьяна Николаевна ушла спать, штурман танцует и, вероятно, скоро встанет на вахту.
Николай Павлович опять предлагает сыграть в шахматы. Я принимаю вызов.
В тесной каюте мы пристраиваем на чемодане шахматную доску и молча начинаем двигать фигуры. Пароход словно стоит в гавани - не шелохнется.
– Николай Павлович! Вы хотя бы здесь сняли бинокль и "лейку", - говорю я ему.
– А что, это мешает вам играть?
– Нет, вам мешает.
– В таком случае прошу не беспокоиться. Гардэ!
Николай Павлович прекрасный шахматист, но сейчас он играет рассеянно. Он признался мне, что все чаще и чаще его мысли занимает Татьяна Николаевна.
За игрой мы и не заметили, как пароход перестал давать гудки. В иллюминатор видно, что туман разошелся. Я решил подняться на палубу.
– Нет, я категорически настаиваю еще на одной партии. Вы не имеете права отказываться от реванша, - строго потребовал мой партнер.
Фигуры опять, в седьмой раз, заняли свои места.
Вдруг как-то необычно загудел "Ангарстрой".
– Сигнал приветствия, - держа коня в воздухе, сказал Николай Павлович.
С несвойственной ему торопливостью он вылез из-за чемоданов, уронил фигуры и выбежал из каюты. Вслед за ним побежал и я.
Стояла чудесная белая ночь. Горизонт был чист, по левую сторону борта тянулись хмурые, но величественные берега Чукотки; откуда-то слышался беспрерывный пронзительный вой сирены. Следов тумана уже не было. Это одно из свойств чукотских туманов: внезапно наползать и не менее внезапно исчезать.
Мы взбежали на капитанский мостик.
– Чукотская шкуна встретилась, - сказал капитан.
– Салют приветствия дал ей, а она вон беспрерывно воет почему-то, повернула и гонится за нами. Может быть, сообщение какое у них?
Белая, как чайка, двухмачтовая шкуна действительно гналась за "Ангарстроем", отставая все больше и больше. Николай Петрович уже разглядывал ее и, не отнимая от глаз бинокля (пригодился все-таки!), сказал:
– По борту надпись "Октябрина".
Капитан отдал команду в трубку машинного телеграфа, "Ангарстрой" замедлил ход и вскоре остановился. "Октябрина" подошла к борту и казалась маленьким теленком рядом с ездовым оленем. На палубе ее стояло человек двадцать парней и девушек из чукотских и эскимосских селений.