— Что будете пить?

К нему обратились по-французски, подали карту вин, раскрытую на перечне различных сортов шампанского. В тот же миг кто-то помахал ему с соседнего столика, самого шумного. Человек шесть сидели там за бутылками шампанского и виски. Человек в белом костюме и рубашке с расстегнутым воротом, не вставая со стула, обратился к Адиль бею:

— Сюда, дружище!

Адиль бей нерешительно поднялся. Большая ручища протянулась ему навстречу, пожала ему руку.

— Джон из “Стэндэрта”. А вы новый консул. Мне говорили о вас у Пенделли. Официант, бокал сюда!

И указывая на офицеров, сидящих с ним за столиком, добавил:

— Мои товарищи! Здесь все — товарищи! Виски? Шампанское!

Он был пьян. Пьян он был всегда и всегда ходил в селом костюме, в рубашке с открытым воротом на могучей шее. Всегда бешено гонял свою машину по городским улицам, внезапно тормозя на поворотах, рискуя сбить ребенка или старуху.

— А как дела с канальей Неджлой? — спросил он после очередного бокала.

Глаза его, несмотря на хмель, пристально рассматривали Адиль бея. Грубые черты его лица расплылись, веки отекли. На лице время от времени появлялось высокомерное выражение.

— Готово дело? — спросил он. И пожал плечами, заметив растерянность собеседника.

— Ну и дурак!

— Что такое?

Но Джон не дал ему времени рассердиться. К тому же слово “дурак” звучало не так грубо, как у других.

— Если вы думаете, что мы все через это не прошли! Бармен, еще одну бутылку на лед!

Пары молча танцевали в мягком свете оркестровых лампочек.

— Вы ей ничего такого не говорили, от чего наживешь неприятности?

— Не понимаю.

Какой-то фламандец отошел от столика, потом вернулся с женщиной и усадил ее возле себя. Говорить с ней он не мог и только весь вечер поглядывал на нее, улыбаясь, и гладил по руке.

— Вы давно здесь? — спросил Адиль бей американца.

— Четыре года.

— Вам здесь нравится?

Джон засмеялся, вернее, выпустил лишний воздух из легких, и в то же время сдул с губ крошку табака. Все это было ему безразлично. Он не старался быть вежливым или любезным.

— Ваше здоровье! Пока не сдохнем!

Он пил виски из пивной кружки, но никто не замечал, как он пьянеет.

За столиком все говорили вразнобой. Время от времени офицеры заводили беседу друг с другом, иногда кто-нибудь из них шел танцевать. Джон иногда бросал на консула то безразличный, а то и остро-внимательный взгляд.

— Захандрили?

— Нет. Просто немного сбит с толку.

— Если у вас случится неприятность, приходите ко мне. Адрес знаете? В конце города, возле нефтепровода.

— Вы разрешите задать вам парочку вопросов? Вы вот упомянули госпожу Амар. Вы думаете, она связана с ГПУ? На этот раз лицо Джона перекосилось.

— Хотите дам добрый совет? Никогда ни с кем о таких вещах не говорите. Поймите же! Наш официант с ними связан. И все женщины, что тут находятся. И швейцар! И слуги!

Он не понизил голоса. Музыканты, сидевшие позади с невозмутимыми лицами, не спускали с него глаз.

— Не задавайте никому никаких вопросов, поняли? Если вы получите посылку наполовину пустой — молчите! Если вас обворуют — молчите! Если ночью на улице на вас нападут и отберут бумажник, идите спокойно домой! Если кто-то умрет у вас в кабинете, подождите, пока за ним придут! И запомните крепко-накрепко, что, если ваш телефон не работает, значит, он и не должен работать.

— Чиновник, который замещал меня здесь до моего приезда, был арестован в Тифлисе, едва он туда прибыл.

— А вам-то какое дело?

— Что касается прежнего консула, то мне сказали… Джон сунул ему в руки бокал, чтобы тот замолчал.

— Пейте! Пусть себе идут часы, дни, недели, месяцы. Может быть, в один прекрасный день ваше правительство вспомнит о вас и пришлет замену.

Все это он говорил довольно зло.

— Не ходите сюда слишком часто. Разговаривайте возможно меньше с иностранными офицерами.

— А вы сами?

— Ну, я-то, старина, из “Стэндэрта”! В голосе его звучало то же самодовольство, как у Пенделли, когда тот говорил об Италии.

— Еще бутылку, официант! — И он обратился по-английски к дремавшему возле него капитану.

Адиль бей выпил подряд три больших бокала. Все слегка покачивалось у него перед глазами. Он с досадой смотрел на отвернувшегося американца, ему хотелось поговорить с ним по душам.

Вообще-то он сам толком не знал, что хотел сказать, но надеялся навести разговор на свою секретаршу, — возможно ведь, что Джон знал ее. Неужели Соня все еще там, в Доме профсоюзов? Он вспомнил, как она поморщилась, когда он рассказал ей об этом баре, о женщинах с накрашенными лицами крестьянок или работниц, о том, как неуклюже они танцуют и хохочут.