— Вы его любите? Это ваш жених?

— Нет. Просто друг.

Адиль бей повернулся к горцу и велел ему прийти в другой раз. К столу подошла старуха, она хотела развестись с мужем, но не могла объяснить почему. И еще оставалось пятнадцать или двадцать просителей!

Адиль бей не прерывал их и смотрел то на неутомимо писавшую Сонину руку, то на ее светлые волосы, то на ее черное платье и худенькие девичьи плечи.

Было жарко. От лохмотьев несло кислятиной, а от одеколона Адиль бея вонь становилась еще тошнотворней.

Между тем это ведь были лучшие, или наименее плохие, часы дня. Время шло. Можно было рассчитать, что, когда наступит очередь последнего посетителя, будет примерно час дня.

А потом? Что ему делать с собой потом? Он ложился на кровать, но спать не мог, так как слишком много спал ночью. Днем улицы превращались в парилку, и не мог же он до бесконечности бродить по ним, держась вплотную к стенам.

Значит, надо было ждать, считая часы, пока не наступит время прогулки по набережной, в толпе, уже не обращавшей на него внимания. Потом вернуться домой, лечь спать, а на следующее утро — проткнуть две дырочки в жестянке с молоком, а затем занять очередь за водой.

— Ваша золовка довольна, что пошла работать?

— Почему ей не быть довольной?

— Она сама этого захотела?

Соня сделала вид, что не слышит, и стала записывать быстрее. Вот тогда-то, без какой-либо причины, Адиль бей встал и с ненавистью огляделся по сторонам.

— Консульство закрыто! — объявил он. — Кто хочет, пусть приходит завтра.

Соня подняла голову, нерешительно взглянула на него, пытаясь возразить, но он ушел. Войдя в спальню, посмотрел на себя в зеркало над умывальником.

Под глазами мешки. Цвет лица потускнел, и сам он казался тусклым и печальным.

Адиль бей прислушался к звукам в соседнем помещении и, когда они стихли, снова открыл дверь в кабинет и вошел туда, сам не зная зачем. Соня сидела на обычном месте.

— Вы неважно себя чувствуете? — спросила она своим ровным голосом.

— Очень плохо.

— Хотите позвать врача?

— Нет, не хочу, чтобы меня отравили. Ему показалось, что она улыбается, и он поспешно повернулся к ней, но она была такой же, как всегда.

— Сколько времени мой предшественник прожил здесь?

— Два года, кажется. Я с ним познакомилась на втором году.

Он сел и отодвинул бумаги.

— Кто будет теперь вести хозяйство вашего брата?

— Каждый возьмет кое-что на себя.

— Сознайтесь, от него потребовали, чтобы жена пошла работать? Слишком буржуазно выглядела она у себя дома.

— Разве это не естественно?

— А если бы у нее был ребенок?

— Она бы имела право на три месяца оплаченного отпуска, а потом три раза по получасу на кормление.

— А если бы у вас был ребенок?

Он ожидал, что она вздрогнет, но этого не случилось.

— Было бы совершенно то же самое.

— Даже если вы не замужем?

— Конечно.

Зачем он обо всем этом спрашивал? Почему ему хотелось говорить об этом? Адиль бей ответить бы не мог. Он подошел к окну и подозвал Соню:

— Посмотрите.

Он указал ей на людей, выстроившихся в очередь перед кооперативом на той стороне улицы, залитой солнцем. Только что выгрузили ящики с печеньем, и из щелей высыпались едва заметные крошки. Пять-шесть женщин ползали по мостовой, подбирая их.

— Ну и что? — спросила Соня.

— И вы посмеете утверждать, что эти люди не умирают с голоду?

— Нет, не умирают, раз они живы. А у вас что, нет бедняков? И разве нет миллионов безработных в Америке, в Германии, в других странах?

Он снова увидел ее, как вчера, у окна клуба с молодым парнем, рабочих, слушавших лекцию, услышал, как играет саксофон, пока в одиночестве брел по улице.

— Что вы можете купить на свой заработок, на эти четыреста рублей?

— Что вы имеете в виду? Покупаю все, что мне нужно.

— Вы это уже говорили. Но я-то теперь знаю цены. Пара туфель, таких, как ваши, стоит триста пятьдесят рублей. Ваше платье стоит по крайней мере триста. Кусок мяса…

— Я не ем мяса.

— И ваш брат тоже не ест?

— Ест, когда обедает в кооперативной столовой.

— А сколько он зарабатывает?

— Тоже четыреста рублей. Члены партии отказываются получать больше.

Он взволновался, вдруг услышав, как дрогнул ее голос, когда она сказала:

— Мы вовсе не чувствуем себя несчастными.