— Что за спешка? У тебя всё хорошо? Илюша, если что-то неладно, ты мне сразу скажи! — квохтала мама в перерывах между тем, как обещала наготовить кучу салатов и пирожков по бабушкиному рецепту. — У меня сердце не на месте, пока не разузнаю, что с тобой происходит.

— Да всё замечательно, не волнуйся. Просто мне надо сменить обстановку. Устал от России. Какая-то изматывающая страна.

Нехитрые пожитки Илья оставил у друга и в Чехию уезжал налегке, с одним чемоданом, куда бездумно накидал какие-то вещи.

Он сидел в зале ожидания, прикрыв веки и стараясь не думать вообще ни о чем, когда на экране высветился входящий звонок. Виктория Лаптева.

— Слушаю, — со вздохом ответил Илья.

— Ляля, — девушка замялась. — Всё в порядке? Точно? — дождавшись согласного мычания, она продолжила: — Я тебе чего звоню… Ты прости Илону, не злись на неё. Она очень хороший человек, прекрасная подруга. Вспыльчивая, конечно, но отходчивая.

— Я на неё уже не злюсь, — безмятежно отозвался Илья, вспоминая, какой учинил погром в квартире.

В тот момент он вообще не понимал, что творит. Руки двигались сами, а мозг отключился. Словно перегорела лампочка. Щелк, и всё. Ни единой здравой мысли, только злоба. Черная, изматывающая злоба, которая скопилась внизу живота.

— Вот и чудненько. Она просила передать, что… — Виктория опять замолчала, будто пытаясь подобрать нужные слова. — Короче говоря, она решила вернуться к Филиппу. Их связывало слишком многое, понимаешь? Илона перед тобой очень извиняется.

Ха, этого стоило ожидать. Информация не всколыхнула в Илье ничего, потому что темная липкая жижа уже скопилась в его легких, опутала собою внутренности. Арефьева Илона отныне вызывала в нем исключительно отвращение. Мерзкая паучиха. Цепкая, лживая.

Илья повесил трубку, усмехнулся и отправил Арефьевой последнее смс. Строчку из песни её любимой группы. Пускай она живет со своим Филиппом, пускай убегает из его постели и возвращается в неё. Илья больше не будет лезть в чужие отношения.

Самолет взмыл в небеса, и Илья отрешенно уставился в иллюминатор, за которым проплывали точки-дома большого города. В одном из них в эту самую минуту рыдала навзрыд девушка, которая умудрилась влюбиться и самолично проворонила своё счастье.

Ближе к рассвету я вернулась в квартиру, которая скорее напоминала поле битвы. Вещи были вывалены из шкафа и устилали собой пол. Всю косметику сбросили с трюмо. Да, кто-то пребывал в ярости, когда громил мой дом. Обомлевший Пашка таращился на меня своими шарами и всем видом показывал, что он непричастен к погрому.

Я упала на смятую кровать и рассмеялась. Горько, почти истерично, захлебываясь смехом и слезами. Смех шел из самых темных моих глубин, и я никак не могла остановиться. Мне хотелось вопить, драть зубами подушку, молотить кулаками по стене.

Нужно успокоиться. Не ради себя — ради кого-то, кто вскоре станет мне дороже всех на свете.

Ремень Ильи валялся в углу спальни, куда, видимо, был откинут в припадке злости хозяином. Я поднялась, чтобы поднять его. Провела по мягкой коже пальцем, представляя, как та впивалась в запястья Ларионова.

Думаю, это научит его следить за своим языком.

Интересно, ему было хоть сколько-нибудь больно? Не физически, нет. Я говорю о той боли, которая дерет стальными когтями сердце. Чувствовал ли он хоть что-то, похожее на то, что выдалось испытать мне этой ночью? Когда ты готов открыться кому-либо — впервые за несколько лет, — а тебя жестко обрывают и пытаются унизить, оскорбить.

Пытаются нанести новые шрамы на и без того залатанную душу.

Не помню, как провалилась в глубокий сон, но проснуться пришлось от настойчивого звонка в дверь. Удивленно покосилась на циферблат настенных часов. Почти полдень. Дикая рань, если учесть, что сегодня воскресенье.

Заглянула в «глазок». Снаружи топтались две беременные подружки с такими лукавыми физиономиями, что стало не по себе. Я нехотя щелкнула замком, желая только одного: послать обеих куда подальше. Пусть они оставят меня, дадут вдоволь нареветься и забыться в домашних делах.

Но от этих избавиться не получится. Проверено годами и опытом.

— Кто-то зажигал этой ночью? — хмыкнула Ленка, изучая мой помятый вид.

Лаптева топталась возле неё и мяла в пальцах коробку пирожных из кондитерской.

— Вы зачем приперлись?

— В смысле, зачем? Вика рассказала, что ты устроила небольшой перфоманс во имя любви. Фотографии остались?

Мысленно проклиная чью-то болтливость, я окинула Вику таким взглядом, какой мог бы обратить её в пепел. Увы, не обратил, даже не заставил покраснеть. Впрочем, Лаптева опустила глазки в пол и заговорила тихо-тихо, словно извиняясь: