— Ну, рассказывай дорогая, — требовательно произносит Маринка, с шутливой угрозой указывая на меня столовым ножиком, которым она только что разбивала скорлупу. — Ты разве не замуж вышла вчера? Что-то тот мужик не очень-то походил на твоего Сереженьку. Или что, замуж вышла и все, сорвалась? Или дорвалась? Баринова не жалко, он же в своем отельчике все люстры рогами поотшибает.

Маринка ржет, да и я смеюсь тоже.

Рассказывать про мою эпичную первую брачную ночь не так уж сложно. Маринке — не сложно. Я знаю её довольно давно, она в нашей супер-пупер-школе училась по квоте для сирот. Училась она хорошо, и две девочки отличницы не смогли не подружиться. Мы были тогда ужасно малы, и разница в статусе нам была не очевидна, и она совершенно нам не мешала. Хотя, я знаю, это далеко не всем очевидно. Просто я не от мира сего. Вроде и “золотая девочка”, а на всю башку шандарахнутая, и сборник мифов Древней Греции мне поинтересней модного журнала будет.

И в принципе, до последнего года мы дружили очень крепко, даже пошли вместе с ней на один юрфак, вместе бились над билетами к вступительным экзаменам, будто были даже не подружками, а сестрами. А вот с той поры, как я начала встречаться с Бариновым, между мной и Маринкой проступило отчуждение.

Сережа Маринке не нравился — потому что «какой-то он мутный, этот твой индюк».

Маринка не нравилась Сереже — потому что «почему у тебя подруга — чокнутый фрик?».

И папе моему Маринка вдруг перестала нравиться, и он начал намекать, что не очень-то рад привечать её в своем доме. Я не перестала с ней общаться, но в гости она сама перестала ходить. Задолбалась слушать замечания от моего отца. Отношения наши стали чуть менее теплыми, но не критично.

Маринка слушает меня, и выражение лица у неё такое, будто я ей доказываю что-то бредовое.

— Капец, конечно, — покачивает она головой, когда я объясняю про причину психоза Баринова. — Про аплазию девственной плевы этот кретин, конечно же, не слышал, да? И про то, что плева бывает эластичной и не рвется?

— Честно, я-то об этом не слышала, а Сережа… — бормочу я, ставя себе галочку погуглить эту аплазию. Да и к врачу бы сходить не помешает. Не понятно, можно ли как-то выявить вот эту вот "дефективность". Хотя даже если и да — меня прямо бесит мысль о том, чтобы выявленный факт использовать для доказательства своей невиновности. Докажу, что ни с кем на стороне не трахалась, а дальше что? Вернуться к "Серёже" в надежде на долго и счастливо?!

— Баринов, — Маринка брезгливо кривит губы. — Я тебе говорила, что он кретин? А ты “папе он нравится”. Блин, а жить-то с ним кому? Папе?

— Я точно не буду, — я замотала головой. — Спасибо, хватило острых ощущений.

— Да неужели? — Маринка насмешливо щурит реснички. — А папа тебя за это в угол не поставит?

— Зараза ты, Петрова, — хмуро бурчу я. — Он меня из дома выгнал. Мало?

— Дофига вообще-то, — Маринка снова раздраженно морщится. — Но откуда ты взяла того мужика вообще?

Рассказывать про Дягилева куда сложнее. В основном потому что, в отличие от рассказа про отца и Баринова — тут мои эмоции несколько другие. И я бы и хотела сказать, что нет никаких приятных воспоминаний, но… Это будет вранье, увы мне. Я надеялась, что пересплю и пройдет, а нет — не прошло.

Маринка ржет, слушая, как меня выводили из отеля, но хотя бы делает это безмолвно, закрыв лицо руками. Сучка, просто, а не лучшая подруга.

— А ведь ты на него запала, детка, — тянет Маринка ехидно. — Я ни разу не видела, чтобы ты вот так краснела, рассказывая о мужике.

— Не ерунди, — я пытаюсь выглядеть возмущенной таким предположением.

Вот только когда на ум почему-то лезут жаркие ладони, возмущение отыгрывать тяжело. Ноги сами поднимают меня со стула, подводят к кухонному окну. Хорошо на одиннадцатом этаже, усядешься на подоконник в одних только пижамных шортах, и никто не доканается. Выбрось Вадима Несторовича из головы, Соня, выбрось сейчас же! Да и больно ты ему нужна, он наверняка уже шпилит какую-нибудь другую "зайку". Или "киску". Боже, почему мне тошно от одной этой мысли вообще?

— Запала, — безжалостно диагностирует меня Маринка, а потом уже с большим сочувствием переспрашивает. — Что, неужели он прям такой классный, раз даже у тебя ёкнуло?

Ну как сказать, классный… Вообще — ну, разумеется да. Я не стану спорить с тем, что Дягилев — на редкость привлекательный мужчина. Не смазливый, в отличии от моего недомуженька, брутальный настолько, насколько это вообще возможно. Вот только почему мне сейчас вспоминалось не его лицо…

В первую очередь — взгляд глаза в глаза, заставляющий замереть и не дышать, и спокойный голос, от которого хотелось вытянуться в струнку.

“Очень жаль, что ты не из наших. Иначе отсюда ты бы вышла моей по-настоящему…”

И до сих пор — странная горечь на языке. Причем сейчас — еще сильнее.

Соня — дура! И без комментариев.

Не может быть и речи об этом, я это знаю.

Я могу развестись с Бариновым, судя по тому, что меня выпустили из дома, а не в компании телохранителей отвезли к «Сереже». Видимо, эту форму бунта отец мне позволил, хоть и покарал без особой жалости.

Но попробуй я хоть где-нибудь появиться в компании Дягилева — и мой отец повторит сцену из картины “Иван Грозный убивает своего сына”, только вместо сына буду я.