— Раз поняла — тогда идем. — Вадим сжимает мой локоть и увлекает за собой к широкой лестнице. Туда… В мир шепотов и стонов.

Мир тонет в красном свете.

Я не знаю, что это за эффект такой, красное освещение в комнатах добавляет какой-то странной магии к происходящему. Будто заставляет замереть и двигаться медленнее, а говорить тихо. Вокруг меня совершается таинство.

Рука Вадима на моем бедре, по-прежнему. Такая тяжелая и горячая, что мне ужасно странно, что ткань не тлеет от этого соприкосновения.

Маски…

Маски повсюду. И это на самом деле помогает. Я будто вижу не реальных людей, а тени, только тени, переплетающиеся в странном танце.

Первое время я просто глазею по сторонам. Молча. Потому что слов у меня нет. Передо мной разыгрывается целый спектакль. Много маленьких спектаклей, и все вокруг только одной темы секса. Не-е-ет, здесь не совокупляются в каждом углу, хотя несколько дам, сбросивших свои платья и отдавшихся во власть крепких мужских рук, я видела.

В одном из залов мы находим «королеву».

По её откровенному наряду можно подумать, что королевство этой красотки очень сильно нуждается. Или что она — главное сокровище казны того королевства и именно его нужно демонстрировать всем туристам.

Нас приводят к присяге. Заставляют поклясться, что мы верные адепты похоти и удовольствия, и мы сами выбрали этот путь, и будем следовать по нему исключительно из собственного желания.

Да, все добровольно. Мне об этом говорят уже третий раз за вечер. За этим столько охраны — если что, они придут на помощь.

Хотя знаете, если по «пути похоти и удовольствия» меня будет вести рука Дягилева… Не особо мне нужна будет та охрана.

В вазах, расставленных то тут, то там — цветные пакетики. Когда я подхожу ближе — чудом не фыркаю. Нет, не конфетки. Презервативы. Здесь повсюду — презервативы. Если кто-то и забыл про эту вечно ускользающую мелочь, то о покупателях билетов уже заранее побеспокоились.

На полу кружат вокруг друг дружки несколько девушек в костюмах кошек. Принюхиваются, трутся носами — даже до поцелуев дело не доходит, но их и не нужно, потому что воздух кипит и так. Безумно эротичное зрелище, вот как хотите.

— Исповедуйся в своих самых постыдных желаниях, дочь моя, — ко мне подходит «святой отец».

С грехами он борется ужасно старательно — это видно, рясу он по крайней мере потерял. Черти вообще ему ничего не оставили — на «святом отце» только черные кожаные шорты и тяжелый крест. Почему-то мне кажется, при взгляде на этот пресс, очень многие гостьи этого вечера хотят… Исповедаться, да… И даже показать на практике, какие именно грехи их одолевают. Чтобы святой отец лучше понял, конечно!

— Эту зайку я исповедую сам, — в тоне Вадима не звучит никакой злости, только легкая опасность — он просто очерчивает территорию. Не знаю почему, но меня просто тянет прижаться к нему крепче, потереться щекой об гладкую ткань.

Исповедует он меня, о, да-а-а! Сначала доведет до греха, потом исповедует и еще раз доведет.

Брутальный мускулистый мачо в облегающих кожаных штанах ведет перед собой девушек в масках собак и черных корсетах. «Собаки» принюхиваются ко всем, кто проходит мимо них. У них такие грациозные и плавные движения, что я на некоторое время просто зависаю на это. Одна из «собак» замечает мое внимание, приближается ко мне, скользит мордой своей маски по моему платью.

— Смотри-ка, всем нравится моя зайка, — смеясь, замечает Вадим, а девушка-собака одним движением отстегивает морду от своей маски и прижимается губами к моему запястью, рисует на нем язычком короткую влажную дорожку, задирает лицо, ловя мой взгляд, будто спрашивая разрешения на продолжение.

Я качаю головой. Может, я слишком зажатая? Впрочем, девушка не особенно печалится по этому поводу, пристегивает морду маски обратно и грациозно шествует — а иначе и не скажешь, хоть она и не встает с четверенек — дальше.

— Хочешь быть только для меня, прелесть моя? — почти мурлычет мне на ухо Дягилев. — Правильный выбор. Не пожалеешь.

Пожалею. Потом.

Плевать.

Я роняю ему затылок на плечо, чуть прижимаюсь бедрами. И… Упс, да. Я, конечно, натыкаюсь на… Очень многообещающую твердость.

— Ну-ну, не пугайся, — Дягилев смеется, потому что от этого «столкновения» я вздрагиваю. — Можно подумать, ты в первый раз ощущаешь, что тебя хотят.

Ну… Не то чтобы в первый…

Даже его эрекцию я ощущала уже минимум раз — в тот злополучный вечер после моей свадьбы. Ну и… Сережа тоже был. Но это сейчас до того неприятно, что хочется вытеснить это воспоминание из памяти.