Вадим заламывает руку Баринову, пристально глядя в лицо Афанасьева. В перекошенное лицо Афанасьева. До надсадного протяжного воя щенка. Но он ведь знал, что нельзя тянуть руки к Соне? Знал. Вот и пусть теперь пеняет на себя.

— Это ты должен был делать, — ядовито сплевывает Вадим, сильнее выкручивая руку Сергею и глядя в глаза Сониного папаши, — никуда не уходи. И к тебе дело имеется.

Ведь и правда, это было дело отца — защитить дочь от мудака. Почему он этого не сделал — история умалчивает.

Женский туалет так кстати оказывается рядом — отличное место для свершения казни. Вадим, честно говоря, еще со времен американского колледжа никого не макал башкой в унитаз. Очень хотелось, но не попадалось на его пути таких ушлепков.

Вот, попал.

И ни слова напоследок не сказать. Никаких “лучше беги”, о нет. Слишком щедрый совет.

А уже выходя из туалета, Вадим вытаскивает из кармана брюк флешку. Маленькую, черную. Только для того, чтобы сунуть её в нагрудный карман на пиджаке Афони.

— Познакомься на досуге, папочка, — улыбается Вадим неестественно. — Надеюсь, что до тебя дойдет, какой ты кретин. Не могу же я настолько феерично в тебе ошибаться.

У Афанасьева подергивается щека. И взгляд убийственный.

— Какого хрена вообще ты… — начинает он и замолкает сам, явно потеряв мысль. Кажется, вопросы у него в голове роятся густо, толком и не поймешь, что волнует больше.

— Да все ты понял, — Вадим пожимает плечами. — Поговорим, когда ты, наконец, увидишь полную картину. Ну, или не поговорим, если ты в курсе. В таком случае, не жалуйся, когда огребешь. А сейчас меня ждут, извини.

Это вышло саркастично.

Впрочем, Афанасьев не разочаровывает. Морду бить за поруганную честь доченьки и собственный жестко поиметый имидж не бросается. Предпочитает сначала разобраться в чем дело.

Хорошо. Не хотелось бы выяснять с ним отношения и устраивать второй акт мордобоя именно сейчас. Есть еще шанс, что Афанасьев не конченый. Маленький такой шанс, но все-таки…

Соня ждала его у машины. Как он и приказал. Кутаясь в длинное бежевое пальто, пряча нос в широком шарфе.

И вот вроде схлынуло то первичное возбуждение, стоило заметить Баринова, а сейчас — только глянул на неё, и оно возвращается вновь.

При виде Вадима Соня выпрямляется в струнку, будто по стойке смирно.

Он в принципе хотел её. И раньше. И раньше это было алчное, неумолимое желание. Но сейчас — эта жажда почти вселенская. Нельзя её больше от себя отпускать. Вот нельзя, и все тут.

Пальцы закапываются в её волосы, сгребают в горсть мягкие пряди. Лбом Вадим прижимается к лбу девушки, пытаясь унять дыхание. Нужно чуть-чуть оттянуть. Напоследок. А потом уже можно и сорваться.

— Не передумала? — хрипло спрашивает Вадим, глядя на Соню и отмечая каждую родинку на её белой коже.

Последний шанс на побег, ушастая.

Она качает головой, смущенно покусывая губешку.

— Отлично. — Вадим распахивает дверцу машины сам и запихивает туда Соню.

Охота закончилась.

Самое время пировать.

Мой хозяин — исчадие ада, чертов демон похоти, который одерживает меня одним только своим пристальным взглядом. А уж когда он меня целует — я будто окунаюсь в раскаленное адское пекло и плавлюсь, плавлюсь, плавлюсь как свеча, пытаясь проникнуть в его поры, стать его уже бесповоротно.

Тысяча вопросов. Не меньше роилась в моей голове с самого момента такого своевременного появления Дягилева в фойе театра. И все эти вопросы, как разъяренные пчелы, гудели так оглушительно, казалось разорвут мой череп изнутри.

А потом Вадим нырнул вслед за мной в машину.

И настала тишина.

Я не помню, как сбросила с плеч пальто, как оказалась на его коленях, я просто осознала себя впивающейся в его губы, зарывающейся пальцами в его волосы. Тело гнется к нему, будто намагниченное.

Мой. Мой. Мой хозяин. Больше ничей. Никому не дам.

Боже, как я рада была увидеть его наконец. И нет, ни на какую ни на секундочку. Секундой с ним мой голод не утолить. Именно сегодня я поняла — я без не могу отдельно от него. Моя одержимость этим мужчиной прогрессирует слишком быстро.

Боже, что я буду делать, когда он со мной наиграется? Как выживу? Ладно, позже об этом подумаю. Сейчас не хочу, совсем не хочу.

Мой разум растворяется, тает, уступая тяжелым волнам моего безумия.