— Еся, остановись…

У него тихий голос. Пугающий. Мое тело отзывается на звуки, кожа покрывается мурашками. Сердечные удары учащаются.

Двор-колодец не освещен. Темнота. Небо затянуто плотными тучами и вот-вот прольется дождем.

Я бегу, пока не упираюсь руками в стену. Ловушка, из которой нет выхода. Медленно поворачиваюсь.

Каждый его шаг отдается в ушах звоном.

Андрей не торопится. Конечно, я и так загнана. К чему теперь торопиться?

Оказавшись напротив, вытягивает руку и сжимает мой подбородок. Не больно, но очень ощутимо…

— Я никуда тебя не отпущу, Еся. Лучше убью здесь и сейчас. Ты моя. Нравится тебе это или нет. — Он смотрит в упор. В глазах ярость, она сгущается надо мной черной тучей. — Еще раз я увижу тебя хоть с кем-то…

Мои губы дрожат. Смотрю на его кулаки, перепачканные кровью, врезаясь спиной в холодную стену.

— Ты чуть не убил его.

— Я же предупреждал. Только моя, — переходит на шепот, врезаясь пальцами в мои плечи.

— Ты ненормальный, Панкратов. Чертов псих. Убери от меня руки. Не смей ко мне прикасаться.

— Я псих, и тебе это нравится.

Проводит костяшками пальцев по моей щеке, оставляя на ней кровавые отпечатки.

— Отпусти, Андрей, мне осточертели твои выходки. Я не твоя собственность. Не твоя вещь. Почему ты ведешь себя так, словно тебе это позволено?

— А мне и позволено, Еська…

Мои губы дрожат, а тело продувает ледяным ветром. На дворе поздняя осень, а на мне тонкое шифоновое платье, что ни капли не греет.

— Мне все позволено, — рывком тянет к себе, а у меня земля из-под ног уходит. — Не смей от меня сбегать. Никогда.

Мы стоим в колодце питерского дома. Крупные капли начавшегося дождя царапают кожу. Холодно. Так холодно и так нестерпимо жарко. Жуткий контраст.

— Я тебе не разрешал, — встряхивает меня как куклу, — слышишь?

— Это ненормально, ты ненормальный!

— О да, ты права.

Андрей улыбается. У него безумный вид. Он настоящий псих.

— Ты меня пугаешь, — шепчу, стараясь взять себя в руки. Я пытаюсь изо всех сил, но у меня не получается. Страх затмевает все. Мыслить рационально становится сложно.

— Я приехал, потому что хотел тебя увидеть. Две недели, — его пальцы зарываются в мои волосы. Он сгребает их в кулак и причиняет боль. — До одури хотел тебя увидеть. А ты с этим…

— Это просто танец, — начинаю оправдываться. А как не оправдываться? Мне кажется, сейчас он может сделать все что угодно.

— Ты же передумала? — он меняет тему, не дает мне развить мысль. Оправдаться. — Твой ответ изменился? — шепчет в самое ухо.

Он имеет в виду разговор до его отъезда, там, за городом посреди поля.

— Мой ответ остался прежним.

— И он неправильный, Еся.

— Ты перешел все границы, — упираюсь ладонью в его грудь, — сегодня ты сделал все, чтобы мой ответ остался отрицательным.

— Уверена? — его бровь ползет вверх, как и подол моего платья.

— Не смей…

Андрей прищуривается.

— Страшно?

— Да.

Я киваю. Смотрю ему прямо в глаза и снова повторяю:

— Ты меня пугаешь.

На этих словах Панкратов опускает взгляд. Одергивает подол моего платья и снимает с себя пиджак, набрасывая его на мои плечи. Теплые ладони крепко сжимают мою талию, а губы касаются щеки.

— Прости, — его шепот вводит меня в ступор.

Он сейчас извинился? Мне кажется, я не верю тому, что слышу.

— Я схожу по тебе с ума и ничего не могу с этим поделать. Ничего, Еська…

Андрей

У нее расширенные зрачки. Я вижу это, потому что прямо над нами загорелся фонарь. Он издает раздражающие звуки, и лампочка в нем скоро перегорит, но это позволяет мне разглядеть ее лицо. Выдохнуть.

То, что произошло двадцать минут назад…

У меня сорвало планку. Увидеть чужие руки на Еськином теле после того, как она спала в моей постели, почти предательство. Извращенное обострение и усугубление вещей… Я знаю, что творю полную чушь, но это сильнее.

Я не до конца отдаю отчет своим действиям.

Меня ломает. Эта девочка лишает рассудка. От нее сносит крышу. Сначала приближается, а после отдаляется. Две недели. Две недели, за которые она должна была соскучиться. Должна была, потому что я сам зверел от понимания, как долго тянется время.