Два Камня в обмен на две жизни.

Ничего, я всё искуплю. Прямо сейчас займусь. Для начала… объединить Время и Пространство, захватить кусок, когда остальные камни были вместе, вернуть утраченное…

Красный огонёк. Фиолетовый. Жёлтый.

Вся шестёрка в сборе.

И вся власть над миром в моих руках.

Тысячи желаний рванулись наружу — и некоторые из них принадлежали Веному — но я сосредоточилась на одном. Самом главном, ради которого я и выбрала первой целью Камень Реальности.

Не стала щёлкать пальцами или вставать в позу — слишком устала и голодна для такого. Лишь подняла руку и прошептала:

— Покажи мне эту реальность. Покажи её всю.

И Перчатка сработала.

Город был разрушен давно. Не горели пожары, разгоняя ночную тьму, не пробирались мародёры, внося хоть какое-то движение в застывшую картину, и лёгкое пение птиц казалось невероятным в этой гробовой тишине стальных останков. Я недоумённо огляделась, а затем посмотрела на Перчатку.

Перчатки не было.

— Вот так вот, девочка, — Танос сидел на каменной плите недалеко от меня. Перчатка вернулась к нему, и шесть ярких огоньков разгоняли тьму.

Я не успела даже нормально разглядеть его — сильнейший удар отбросил в сторону, врезал в стену, и каждая кость вспыхнула огнём. Зрение вновь отключилось, я закричала от боли, попробовала воззвать к Веному… пустота.

Симбиот исчез.

— Видишь ли, девочка, всё в этой жизни достигается насилием, — Танос подошёл ко мне и склонился; его голос оставался спокойным, будто со мной разговаривал некий мудрый старец. — Только насилием можно добиться успеха. Только насилием можно заставить других слушать тебя. И только насилием обрести взаимность.

Зрение слегка прояснилось, и я рахглядела, как освещаемый светом Камней Танос сел на корточки, даже так возвышаясь страшной горой. Всё тело болело, но я попробовала отползти, спрятаться…

— Однако насилие это нечто большее, чем путь к успеху, — продолжал он. — Насилие — это власть. Власть над телом человека, его личностью и судьбой. И для того, чтобы эта власть не прекращалась, человека нужно… постоянно… держать… в страхе… перед… насилием…

Каждое слово сопровождалось ударом, вбивающим меня в землю. Зрение вновь померкло, изо рта вырывались какие-то хрипы, сил вслушиваться не оставалось, хотелось лишь умереть и прекратить эту невыносимую боль…

— Держать, чтобы он привыкал к насилию, — удары прекратились. — Чтобы он не смел возражать. Чтобы однажды ему понравилось, и он не только захотел остаться, но и начал требовать от остальных склониться перед насилием. Потому что люди, вкусившие жизнь без постоянного насилия, опасны. Опасны самим своим существованием, девочка, опасны желанием противодействовать насилию, опасны словами и мыслями о том, что мир без насилия достижим.

Просто убей меня… хватит болтать, пусть ты и злодей… просто убей… даже если меня не вернут…

— Вот это и есть Грань Насилия, девочка, — очередной удар оборвал уже и хрипы. — Ты ведь хотела пройти ею, не так ли? Хотела собрать Камни и подчинить реальность. Ведь ты лучше других знаешь, какой она должна быть. И ты всех поставишь перед фактом, что она должна быть именно такой. А кто не согласится? Что ж, тех ждёт бесконечное, постоянное, повседневное насилие. Пока они не умрут или не смирятся. И ты примешь их смерть, ведь это во имя истины и всеобщего счастья. Потому что так всё устроено.

Зрение опять слегка прояснилось, и я увидела жуткую улыбку склонившегося Таноса.

— Если ты хочешь установить истину и всеобщее счастье, то ты обязана подвергнуть их всех необычайному насилию. Потому что иначе нельзя, девочка. Вот только не одна ты хочешь такого. Я тоже хочу. И когда я завладел Камнями, то создал реальность, в которой ты видела себя добивающейся успеха и идущей на жертвы ради великой цели.

Он выглядел и говорил почти как заботливый отец, даже когда вновь занёс кулак.

— В тебе никогда не было симбиота. У тебя никогда не было силы Камня Бесконечности. Всё это — реальность, созданная моим насилием. Иллюзия того, что ты свободна и можешь самостоятельно что-то прелпринять. Но ты не сможешь. Никогда не сможешь. Потому что я — хозяин твоей реальности, и моё насилие решает твою свободу.

Кулак опустился, опять поднялся — но теперь в нём выскочило лезвие. И оно пронзило горло, превратив стоны в предсмертные хрипы. А затем вырвалось, блестящее от моей крови.