– И мы снова возвращаемся к идее продажи Аляски? – хмыкнул Константин.

– Продажи? Нет! Ни в коем случае. Передача концессий на разработку золотоносных и серебряных месторождений – не более того. Причем, с условием, что, по меньшей мере, четверть добываемых драгоценных металлов, отходила в нашу казну.

– У меня появляется чувство, что если кто и посвящен во все детали плана, так это исключительно наш Герман Густавович, - как бы в задумчивости выговорил князь Константин. И, нахмурившись, взглянул на племянников. – Могут возникнуть моменты, когда нам придется обращаться за консультациями к графу, чтоб не совершить что-либо опрометчивое. Вы не находите это... странным?

– Вам, так или иначе, приходится обращаться за... гм... консультациями к советникам, - даже как-то ласково улыбнулся Владимир. – Нельзя объять необъятное. Кроме того, пусть Герман Густавович и наш, в какой-то мере, родственник, в истории останемся мы, Романовы, а не граф фон Лерхе. Уж поверьте, дядя. Ему никто памятников на площадях не поставит.

– А по мне, - нервно засмеялся Александр. – Так я готов быть у Лерхе даже и на побегушках, коли в итоге это позволит занять нашей державе подобающее положение. Одна даже мысль об этом примиряет меня с возможно временно подчиненным положением.

Какие еще нужны были подтверждения тому, что правящая семья приняла мой план? Что меня приняли в клуб вершителей судеб, и что жить мне лишь до того момента, как не совершу нечто, способное оскорбить Романовых. Ну, во всяком случае – сверх дозволенного.

И нужно признаться, хоть я и получил полную поддержку правящей семьи в осуществлении великого плана, ледок все-таки под ногами был тоненький. Да чего уж там! Прямо скажем: паршивый лед под ногами был, не надежный. Романовы стремились к мировому признанию и славе. К доминированию на мировой дипломатической арене. А я – напротив. Хотел достатка жителям своей Отчизны. Чтоб крестьянские дети могли кушать досыта, и имели возможность учиться грамоте. Чтоб их матери по праздникам надевали шелка и бархат. Чтоб соха окончательно оправилась в музей, а на полях властвовали трактора со стальным плугом.

А ведь и нужно-то для этого совсем не много. Не утопического счастья всем, даром, а Кодекс мудрых простых законов и возможность зарабатывать. И не для тонюсенькой прослойки общественных паразитов, а для всех и каждого. Государство должно было стать для людей, а не люди для государства, как это у нас испокон веков повелось.

Соответственно, и огромные деньги, которые должны были прямо-таки Ниагарой извергнуться в экономику России с поставок воюющим державам, я намерен был инвестировать в... скажем так: свое видение развития страны. И были у меня вполне обоснованные опасения, что кое-кому это может не понравиться.

Нет, страха не было. Уверенность была, что именно теперь я, наконец-таки, понял, осознал свое предназначение. То, ради чего чудесным образом был переселен в новое тело, получил возможность прожить вторую жизнь. Да даже хотя бы и полжизни, но любить и быть любимым, иметь детей и сделать что-то стоящее для Родины.

Двадцать первого апреля чрезвычайный и полномочный посланник Германской Империи, барон фон Радовиц на аудиенции у кайзера Вильгельма, доложил о полном успехе своей миссии в Петербурге. Днем ранее, еще в воскресенье, состоялся приватный разговор барона с князем Бисмарком, в результате которого глава правительства признал мои требования приемлемыми и не особенно обременительными. А также тот факт, что без вмешательства графа Лерхе, положительное решение вопроса было бы в большой опасности. Правительство и генеральный штаб нашего западного соседа пребывали в предвкушении очередной скорой и блестящей победы. О том, что скромное требование первого министра Российской Империи обернется колоссальными расходами для германской казны, никто и помыслить не мог.

Двадцать второго Французский МИД получил официальную ноту, в которой Германия высказывала неудовлетворенность французскими действиями, называя их угрожающими. Причиной, конечно же, называлась затеянная герцогом Маджентским, бывшим главнокамандующий Версальской армией, а ныне – президентом Франции, военная реформа. Пехотные полки галлов переходили от трех батальонного состава на полноценный – четырех, что обычно делалось только во время войны. Кроме того, в стране ощущался явный дефицит качественного железа. Принятые в конце прошлого года на вооружение новейшие казнозарядные пушки «съедали» запасы стали с отличным аппетитом. Так что некоторые основания для опасений у Берлина все-таки имелись. Во всяком случае, уже в среду, двадцать третьего, Империя объявила о начале частичной мобилизации. Гром еще не грянул, но все понимали, что Европа стоит на пороге большой войны.

Все мои усилия в начале мая были направлены на организацию последнего, перед летними «каникулами» заседания совета министров. Однако, и за событиями в мире и особенно в столице, не забывал присматривать. Потому прекрасно знал о спорых сборах малого регентского двора к посещению в первой декаде мая Берлина. Отъезд был назначен на седьмое, но после был перенесен на шестнадцатое. Дело в том, что туманным вечером седьмого мая германский почтово-пассажирский пароход «Schiller», на всем ходу, выскочил на подводные камни островов Силли, что примерно в сорока милях на юго-запад от южного мыса Корнуолла, и практически разваливается на части. Сообщалось, что в катастрофе погибло более двухсот пассажиров.

На следующий уже день газеты передали подробности этого страшного кораблекрушения. «Построенный в семьдесят третьем в Глазго для немецких владельцев океанский лайнер, был одним из крупнейших судов своего времени, - писала газета “Norddeutsche Allgemeine Zeitung”.
– И как нельзя лучше подходил для торговых операций через Атлантический океан. Основным маршрутом корабля была линия Нью-Йорк – Гамбург и кроме двухсот пятидесяти четыре пассажиров и сто восемнадцать членов экипажа, в его трюмах находилось масса коммерческих грузов и триста тысяч двадцати долларовых серебряных монет в специальном сейфе».