— Я ходил на кораблях, которые швартовались в этом порту, почти сорок лет, — добавил Эбен. — Если возникнет необходимость, я найду нужных людей, поверьте.

Сомнения постепенно рассеивались. Хозяин и гость пожали друг другу руки.

— Я перед вами в долгу, — торжественно произнес Ламприер.

— О, ну что вы, — отмахнулся Эбен.

— Вы сказали, что там их двое?

— Двое? Ах, ну да. Одного вы уже видели. А второй совсем странное существо. Черный плащ, шляпа…

— Как он выглядит?

— Трудно сказать. Его лицо все время скрывает шляпа. Вот такие широкие поля, — Эбен начертил в воздухе круг над головой. — А вы его знаете?

Ламприер подумал о шляпах.

— Нет, — сказал он.

— А теперь я тоже хочу кое о чем спросить, — сказал Эбен. — Что же на самом деле хотел найти ваш отец? Этот его корабль — в чем там дело?

— Я бы и сам хотел знать, но до сегодняшнего дня я даже не имел представления о том, что он разыскивал гавань, не говоря уже о корабле. Честное слово, мне известно не больше, чем вам.

Эбену ничего не оставалось, как поверить ему на слово. Он уставился в огонь. После недолгой паузы молодой человек снова заговорил.

— А какое водоизмещение у «Фолмаута»? — внезапно спросил он. Эбен улыбнулся.

— Конечно, — сказал он. — Четыреста тонн или около того.

— Мой отец хотел найти гавань именно для такого корабля.

— Только в этом порту сейчас находится тридцать или сорок кораблей с такими параметрами. Все старые корабли Ост-Индской компании имеют примерно такое водоизмещение.

— Значит, мой отец искал гавань для корабля Ост-Индской компании. — Ламприер буквально вцепился в свое предположение.

— Существует множество других кораблей с этими параметрами, десятки, сотни…

— Но большинство из них принадлежит Компании. Что, если корабль моего отца и корабль Нигля как-то связаны друг с другом?

— Вы хотите сказать, что это один и тот же корабль?

— Да.

— На том основании, что у обоих водоизмещение четыреста тонн?

— Да.

— И на том, что оба они, возможно, имеют какое-то отношение к Компании.

— Да.

— Если вас интересует мое мнение, — сказал капитан Гардиан, — то вероятность такого совпадения не больше, чем вероятность для торгового судна проскочить незамеченным мимо любекских таможенников. А это, — убежденно добавил он, — практически невозможно.

Практически невозможно. Спустя некоторое время Ламприер покинул Воронье Гнездо, унося с собой обещание капитана Гардиана, его предостережение и черную кожаную папку с картами, которая была такой большой, что ее пришлось нести двумя руками и при этом держать перед собой всего в футе от лица, положившись на милость лондонских улиц, где малейшего столпотворения было бы достаточно, чтобы сбить Ламприера с ног. Молодой человек размышлял о шляпах: широкополое сооружение на голове наблюдателя номер два, упомянутое Гардианом; еще одно, промелькнувшее над ним, когда стальная рука незнакомца вытащила его из толпы, слушавшей Фарину, еще больше разорвав при этом его пальто (до сих пор не зашитое!). Таща свой необъятный атлас в папке, хлопавшей на ветру, и двигаясь к набережной вверх по Пиллори-лейн, Ламприер припомнил индуса, сидевшего в трактире «Корабль в бурю»: взгляд, брошенный им на дыру в пальто, и его плащ (черный плащ!), перекинутый через спинку стула, на сиденье которого покоилась широкополая шляпа — точь-в-точь такая, какую описал Гардиан. Может ли быть, что это одна и та же шляпа? Или все же разные? Или одна и та же шляпа, которую носили несколько человек, передавая ее друг другу через определенные промежутки времени? Или существовало еще какое-нибудь неизвестное объяснение?

Резкий порыв ветра, неожиданно налетевший на Ламприера, когда тот вышел на набережную, протащил его за собой несколько шагов и утих. Ламприер пошатнулся и оступился, являя собой весьма комичное для прохожих зрелище. Папка, раздувшаяся черным парусом, не давала ему возможности как следует осмотреться вокруг. Небольшие выбоины и неровности мостовой превращались в непроходимые рифы, а встречные горожане ежеминутно грозили крушением. Сквозь тяготы путешествия и внутреннюю сумятицу в мысли юноши настойчиво пробивался однообразный мотив, тягучей нотой взмывая из головокружительных глубин, касаясь его на миг и снова пропадая в темной пучине, словно древний, давно рассыпавшийся в прах корабль с черными парусами, завидев который бросился со скалы в море Эгей, заплативший жизнью за оплошность своего забывчивого сына. Пальцы Ламприера онемели от напряжения и холода. Совсем стемнело.

На улицах были видны признаки жакерии. Стену стеклозавода Роулендсона украшала надпись: «Мы омоем кровью знамена». И рядом еще более красноречиво и просто — «Фарина». Спешивший домой под яростным натиском ветра Ламприер думал о том, сколько безжалостных ветров, и бурь, и дождей должно пронестись, чтобы страшные древние боги стали садовой скульптурой. Может быть, мощную грубость их черт время мельчит и стирает. И тогда, утончившиеся и смягченные, ослабевшие и покорные, они не пугают любящего красоту реставратора. Тесей улыбается бессмысленной улыбкой кретина. Нептун держит урну, из которой «должна литься вода, как из фонтана…» Но все равно, с этими коудовскими статуями что-то было не так…

Он думал о древних богах и героях, влекомый парусами с изображением морей и гаваней, — словно корабль, скрипящий и кренящийся набок, проплывая вдоль знакомых и чужих побережий. Судно, брошенное на милость тысячи ветров, скитающееся в океане старых заблуждений и новых ошибок; вот его грот-мачта уже еле видна над горизонтом; впереди его ждет, разинув зубастую пасть, последняя гавань, и бухта Ла-Рошели примет его в свое лоно.

Очертания гавани беспокоили Ламприера, пробуждая в нем смутные догадки. Быть может, в каких-то иных незапамятных временах он сам плавал в рошельской бухте, глядя на отроги скалистых извилистых берегов, а теперь, увидев у Гардиана чертеж, мертвую схему картины, некогда вживе представшей его глазам, невольно вернулся туда, в далекое прошлое, и словно наяву различил за условностью карты настоящую гавань с ее устьем — единственным входом в бухту, единственным разрывом круговой линии побережья, напоминавшей огромную и неровную букву «С».