Но я лишь упрямо покачала головой. Хватит. Плавали — знаем. Поведёшься еще раз — и пропадёшь. Заглянешь в эти синие глаза — и никогда не вынырнешь. Он имел все шансы погубить меня. Окончательно. Я этого не хотела.

Поэтому, сбросив его руку, я растянула губы в усмешке:

— Что ты исправишь? Отмотаешь время назад, чтобы этих двух лет не было? И чтобы мы пошли на Хеллоуин в костюмах Хана Солы и принцессы Леи, как планировали? А на день рождения я подарила тебе тот самый громкоговоритель, чтобы ты матерился на идиотов-водителей? Или мы сходим в кино и посмотрим все те фильмы, на которые я ходила без тебя, хотя мы должны были это делать вместе? Я знаю, что это мелочь, но всё равно — можешь себе представить, что это такое? Я через всё это прошла одна! Потому что тебя не было рядом! И сейчас ты приходишь — и начинаешь задвигать речи о том, что это не просто секс! Нет, это именно он и есть! Тогда — да, не был, но я отдала тебе всю себя. Я душу вынула — и положила её на алтарь наших отношений. Так что сейчас я пустая. Осталось только вот это.

— Маша… — начал было говорить Павлов, но я перебила его, повторив свой вопрос:

— Помнишь, о чем ты меня попросил, когда уходил?

— Да, — тихо ответил Док.

— Скажи это, — мой голос был твёрд, а глаза — сухими.

И только внутри что-то неприятно кольнуло, когда Миша произнёс ту самую фразу, которая навсегда надломила что-то во мне:

— Я попросил отпустить меня…

Кивнув, словно я сомневалась в его памяти, наконец, взглянула в его глаза и сказала:

— А теперь я прошу того же. Отпусти меня.

С этими словами вышла из машины, негромко хлопнув дверцей. Моя спина была прямой, словно я проглотила палку, и я держала себя в руках, пока пыталась нашарить в сумочке ключи. Один раз я не сдержала слово, данное себе, и заплакала при нём. Но за два года я хоть немного научилась держать себя в руках. Так что Миша не узнал, что стоило мне закрыть за собой металлическую дверь подъезда — мои ноги подкосились, и я рухнула на бетонные ступеньки, содрогаясь в рыданиях.

Да, я победила. Но как дорого мне обошлась эта победа. Остатками моего израненного сердца и в клочья разорванной души.

Глава двадцать вторая

— Миша, где ты витаешь?

Мужчина моргнул и, сфокусировав взгляд, вяло улыбнулся сидевшей рядом женщине.

— Прости, Тань, я отвлёкся, — честно признался он, — Что ты говорила?

Его знакомая лишь закатила глаза и терпеливо повторила:

— Как думаешь, в какой цвет нам лучше покрасить детскую? Я спрашивала мнение Андрея, но тот, как всегда, стоит прозвучать слову «ремонт», крестится, словно я предлагаю вызвать Сатану, а нас стенах нарисовать пентаграммы. Странный, в общем, у тебя друг, — добавила она.

— Он по совместимости ещё и твой муж, — отметил доктор, с тенью насмешки глядя на мадам Смыкалову.

Но та лишь махнула рукой:

— Досадное недоразумение. Он просто слишком обаятельный, так что я просто не смогла сказать ему «нет», когда он решил сделать мне предложение.

На это Павлов только покачал головой, не находя, что ответить. Да и смысла спорить с Таней не видел — маленький колобок на седьмом месяце беременности вызывал какие угодно эмоции, но не негативные.

Наверное, по этой причине Миша проводил с семьёй Смыкаловых последние несколько дней — с того самого вечера, как Мария дала ему от ворот поворот. Мужчина чувствовал, что ему не стоило оставаться одному, иначе он рисковал наделать каких-то глупостей. Например, решил бы засесть под окнами Маши, в ожидании, когда она сдастся и всё же даст им ещё одну попытку.

Её отказ не то, чтобы поразил его — нет, подсознательно, он примерно к такому раскладу и готовился, хоть и пытался быть оптимистом. Разговор с девушкой отрезвил его. Она открыла ему душу, высказав всё то, что держала в себе. И Мишу практически затопило той волной боли, что он ощутил. Она была такой острой, яркой, почти пульсирующей, что мужчина испугался — один человек не мог чувствовать столько. Его бы просто разорвало.

А Маша — его Маша, несмотря ни на какие её слова и доводы — она не просто ощущала это. Она жила с этим грузом. Который по доброте душевной отсыпал ей он сам. Павлов хотел избавить её от этого груза — не потому, что это диктовали ему совесть или чувство такта. Нет, просто в какой-то момент Док с запозданием понял, что эта девушка значит для него если не всё в жизни, то очень многое. И за её улыбку он готов был продать жизненно важные органы, предварительно вырезав их собственными руками.

В этой картине мира была лишь одна проблема — поезд, по всей видимости, ушёл. Сергеева ясно дала понять, что он в её жизни — всего лишь страница. Приятный досуг, развлечение — не больше. И, опять же, это было лишь его виной.

И всё же — Миша не верил ей. Нет, он знал, что она была честна — видел это по Машиным глазам. Но всё равно — червячок сомнения терзал его, словно пытаясь сказать, что не всё было так просто, как казалось. Словно Сергеева сама запуталась и не понимала, что для неё хорошо, а что не очень. И с каждым днём Павлов всё яснее понимал, что оставлять её в одиночестве было не самой лучшей идеей. Но иного пути он не видел — чувствовал, что это спровоцировало бы лишь новую истерику, и он бы ровным счётом ничего не добился.

Громкий хлопок по столу заставил мужчину вздрогнуть и удивлённо посмотреть на подругу.

— Таня, ты чего?

— Нет, это ты чего? — вернула ему вопрос женщина, — Где ты витаешь? В каких мирах? Там что, интереснее, чем тут, со мной?

— Ну…как тебе сказать, — криво улыбнулся мужчина, ероша волосы.

— Прямо! — припечатала его Татьяна, — Ты уже который день всё ходишь вокруг меня и вздыхаешь так тяжко, что у меня ребёнок начинает пинаться еще активнее — наверное, чувствует, что будущему крёстному нелегко. И взгляд у тебя, как у побитой собаки. Так что, давай, выкладывай. Это как-то связано с твоей бывшей девушкой, с которой мы видели тебя на том странном фестивале?