В ответ — глухой задушенный стон. И, почти с отчаянием:

— У тебя нет меча. И Кодекс запрещает сходиться в поединке насмерть с не имеющими воинского посвящения.

А потом, после короткой паузы.

— Можешь встать.

Ниари молчит. Для воина есть разница, умереть в бою или связанным. Стоя или на коленях.

…Он — не воин.

И он не хочет облегчать своему убийце его задачу. Понимает, почему тот поступает так. Признаёт, что тот по-своему прав.

Но простить — не может.

— Как хочешь…

Голос Гайра напоминает шорох сухих листьев. Ему тоже больно — Ниари вдруг понимает это так отчётливо, словно на миг сам превращается в своего зятя, стоящего над своим почти-младшим-братом, готовясь оборвать его жизнь за преступление, в котором нет его вины.

Если бы ему не было так горько и муторно от ощущения того, что его предали, он бы, возможно, пожалел его.

Ощущение упирающейся в спину стали исчезает. Он слышит звук рассекаемого мечом воздуха — и замирает, зажмурившись и до крови стиснув зубы.

Проходит миг. Другой. Третий.

Удара нет.

Ниари медленно открывает глаза. И через силу, с затаённой надеждой, поворачивает голову.

Гайр стоит, занеся меч, и глядит на него с таким отчаянием, что у него перехватывает горло.

— Гайр?.. — беспомощно выдыхает он, вдруг задыхаясь от острой, мучительно-нежной жалости пополам с облегчением.

Тот обречённо опускает руку.

— Я не могу, — со стоном признаётся он. Зажмуривается, стискивая зубы: знакомое, родное — своё — движение. Именно у него он, ревнивый шестилетка, подсмотрел когда-то эту смешную гримасу, которая почему-то так очаровывала его сестру. Именно ему невольно подражал в прилежании и воинских забавах, борясь за внимание сестры, которую этот чужак собирался украсть.

Именно этому человеку почти десять лет он доверял тайны, которых не знали даже родители, даже сестра.

Ниари сглатывает.

И просит тихо, мягко, как разговаривал порой с напуганными детьми и утратившими от горя разум взрослыми:

— Гайр, развяжи меня, пожалуйста. Пойдём домой. Мама будет волноваться.

Его зять дёргается, словно от удара.

А потом вдруг заходится в хриплом, задыхающемся, лающем смехе. Который миг спустя переходит в рыдания.

Короткий взмах мечом. Ниари успевает заметить его и задохнуться в предчувствии боли. Но сталь всего лишь рассекает верёвку на его запястьях. Ещё не веря в себе, он неловко поднимается, растирая затёкшие руки. А Гайр, одним движением вбросив клинок в ножны, трясущимися руками выдёргивает из-за пазухи небольшую флягу и швыряет ему.

— Пей! — почти с ненавистью приказывает он.

Ниари непонимающе смотрит на него. В глазах у Гайра — невыносимая боль, которую можно увидеть лишь в глазах умирающих.

Ему становится страшно. До озноба, до тошноты, до позорной слабости внизу живота.

— Что это? — почти беззвучно спрашивает он.

— Снотворное. Пей!

Он молчит. Не хочет верить.

— Зачем? — уже зная ответ, выдыхает он.

И Гайр вдруг вместо ответа хватает его за ворот, с силой толкая к ближайшему стволу. Неожиданно сильный удар выбивает из груди весь воздух, и несколько мгновений он судорожно открывает рот, пытаясь прийти в себя и прогнать обморочный шум в голове.

Когда он вновь оказывается способен воспринимать окружающий мир, Гайр затягивает последний узел на верёвке, плотно приматывающей его к дереву. Два коротких движения мечом, острая саднящая боль в предплечьях. По рукам из глубоких царапин начинает бежать, щекоча, тёплая кровь.

— Пей! — с мукой выкрикивает Гайр, рывком прижимая горлышко фляжки к его губам.

Понимание поднимается удушливой волной, захлёстывая разум. Он яростно отдёргивает голову, ловит потемневший, полубезумный взгляд друга.