Девушка за стойкой дергается, услышав мои шаги, и поднимается с места.

— Как вы?.. — начинает она.

— Мой муж… мне звонили… — пытаюсь произнести связную фразу, пока девушка хлопает глазами.

— Все в порядке, Верочка.

Верочка, блядь? Верочка?

Не оборачиваюсь. На плечо мне опускается тяжелая рука, и Вадим сжимает так, что я морщусь и едва сдерживаю стон боли. Какого черта он творит? Давит еще сильнее — я почти сгибаюсь и пытаюсь вырваться.

Верочка смотрит удивленно, но уже без испуга. А еще с интересом, правда, не ко мне.

— Это моя любимая мамочка, — говорит Вадим язвительно, чтобы успокоить девушку, но от меня не ускользает сарказм.

— Но вам все равно нельзя здесь находиться, — качает головой Верочка, нахмурившись.

Девушку я могу понять. На мамочку я даже в таком виде вряд ли тяну.

— Мы тихонько.

Вадим снова до боли сжимает мое плечо, я через силу благодарно улыбаюсь Верочке.

Опять собирается меня в чем-то обвинить? Судя по всему, так и есть. Хочу повернуться, но рука на плече не дает — только ведет. Мы отходим от стойки регистрации и двигаемся в сторону лестницы.

С моих волос все еще капает дождевая вода, но Вадима это не беспокоит. Между первым и вторым этажом он резко разворачивает меня и припечатывает к стене. Больно в затылке. До головокружения и тошноты.

Я едва не сползаю на пол, но теперь переместившаяся на горло рука не дает. На лестничном пролете прямо над нами горит лампочка, и я вижу в черных глазах затягивающую бездну ненависти, в которой захлебываюсь.

— Вадим, — еле выдавливаю, обхватывая ладонями его запястье.

— Ты, сука, как это провернула? — даже голос пронизывает меня тысячами иголок ненависти.

— Что? — хриплю, не понимая, что вообще происходит.

— Фото! — рявкает Вадим, хотя обещал Верочке, что мы тихонько.

— Какие?

— С Ямайки.

— Не понимаю…

Я могу дышать. Наконец-то. Но начинаю падать и в поисках опоры хватаюсь машинально за плечи Вадима. Он тоже инстинктивно меня обнимает, а я поднимаю голову. Наши лица оказываются слишком близко, и мне невыносимо, что мысли мои сейчас совсем не о Мише.

— Лиза, скажи, что это не ты, — просит Вадим уже другим голосом.

С обреченностью, с исступлением, с надеждой… Я не знаю, что он хочет от меня услышать, но знаю, что ни в чем не виновата. Почти ни в чем… По крайней мере ни о каких фото мне не известно.

— Это не я, — утыкаюсь лбом в его плечо.

А ведь я скучала. Не сразу это поняла, не хотела об этом думать, но факт налицо. Осознание так резко врывается в мою голову, что я снова почти теряю сознание. Пол из-под ног уходит, тело не слушается.

Всего слишком много. Эмоций, событий, недосыпа, напряжения. Это меня ломает.

И я теряю сознание…

Отмахиваюсь от запаха нашатыря, приходя в себя. Я лежу на чем-то жестком, голова раскалывается, влажная одежда неприятно липнет к телу.

Открыв глаза, вижу Вадима. Мы с ним вдвоем в какой-то то ли палате, то ли комнате. И именно он сует мне под нос нашатырь.

— Убери, меня тошнит от его запаха, — прошу едва слышно. — Лучше воды дай.

В дорогих клиниках все включено. Почти как в пятизвездочном отеле. Вадим идет к холодильнику, похожему на мини-бар и, достав бутылку, протягивает мне.

Жадно глотаю воду, вспоминая, что произошло. Какие, черт возьми, фото? Да еще и с Ямайки!

— Вадим, что с Мишей? — спрашиваю, садясь на кушетке.

Медленно… Невыносимо медленно тянутся секунды. Я жду, слыша удары сердца в голове. Я жду, не думая ни о чем хорошем. Только знаю, что мой муж жив — больше ничего нет.

А Вадим вдруг усмехается, как будто я спросила что-то… Глупое?

— Лиза, знаешь, все очень символично.

— Не понимаю… Это инфаркт?

Я вообще ни черта не понимаю сегодня. И ответы пока мне может дать только Вадим.

— По-своему инфаркт. Но не совсем. Синдром разбитого сердца.

Читала, кажется, о подобном. Болезнь из головы, в прямом смысле разбивающая сердце.

Я ей верю, как ни странно. Наверное, впервые, но верю.

И понимаю, что желания размазать ее по стене больше нет. Сидит передо мной такая потерянная, со спутанными мокрыми волосами, вздрагивает. Она действительно ничего не знает.

Лиза обнимает себя за плечи, смотрит в пол и, кажется, вот-вот заплачет. Никак не комментирует мои слова, и тогда я спрашиваю: